Бог хочет видеть нас другими

Виллем Ценг протянул ему самокрутку. Соломаха сплюнул.

— Gospod s toboy, — проблеял преподобный, ужасно коверкая русскую речь.

Капеллан говорил ещё что-то по-английски. Очень быстро и прочувствовано. Проповедовал?

— Короче, — прервал его Соломаха. — Надо искать раненых. Надо их грузить.

Неестественно подломленные ноги раненого действительно сильно кровоточили. Соломаха быстро достал из разгрузки оба турникета, бинты, шприц с обезболивающим препаратом и принялся за работу.

— Not worth it. He’s already dead[28], — проговорил капеллан. — Both legs are broken. The femoral artery may be damaged. An injury incompatible with life. He’s bleeding out[29].

— Проповедуй тополям, заморыш, — не прерывая работы, проговорил Соломаха.

Получив инъекцию обезболивающего, раненый затих, глотка его перестала издавать звуки ночного насекомого.

— Он мёртв, — отчётливо произнёс огромный Виллем Ценг.

— Зачем называть живого человека мертвецом? Заткнись, он тебя слышит.

И Соломаха склонился над селюком.

— Слышь, братан, не слушай его. Ты выкарабкаешься. Сейчас мы тебя вынесем. Воина вызывает Солома. У меня раненый. Его надо нести в кунг.

В ответ рация издала протяжный змеиный шип.

— Солома, Солома, здесь Птаха. Вижу тебя. Иду к тебе.

— Ptaha? Is that the pretty boy with the blue eyes? Is he coming here? What a charm![30]

— Слушай, братан. Я потихоньку переверну тебя на спину. Эй! Слышишь?

Соломаха подхватил раненого под мышки и попытался приподнять. Мужик в возрасте под пятьдесят, не тощий, не низкий, оказался невероятно тяжёл. Гранитная глыба, не человек. Подоспевший Птаха ухватил раненого за ремни разгрузки.

— Отключка. Он вырубился, — проговорил Виллем Ценг.

Соломаха и Птаха поднатужились. Раненый дёрнулся, завопил. Каким-то странным образом он вывалился из предсмертного оцепенения. Его тело била крупная дрожь.

— Лучше пристрелить. Это гуманно, — комментировал Виллем Ценг.

— A pitiful sight. But why kill? I have a good analgesic. For a while, your friend will turn into a vegetable[31].

Произнеся это, капеллан извлёк из кармана разгрузки маленький пакетик из пергаментной бумаги и, поигрывая мышиными глазками, протянул его Птахе.

— Что говорит этот дрищ? — спросил тот.

— Он предлагает тебе наркоту, — отозвался Соломаха.

— What is drisch? — поинтересовался капеллан.

— Преподобный Уолли спрашивает. Отвечай, — прогрохотал Виллем Ценг.

Не говоря ни слова, Соломаха выхватил пакетик из руки Уолли Крисуэла, высыпал белый порошок на ладонь. Птаха кряхтя и чертыхаясь придерживал гранитного селюка за плечи. Соломаха поднёс порошок к носу раненого так, чтобы тот смог его вдохнуть.

— Ваш обезбол — говно, а порошок Уолли — вещь, — внятно произнёс Виллем Ценг.

Раненый прикрыл глаза. Соломаха энергичным движением перевалил его на принесённые Птахой носилки.

— Всё. Тащим его к кунгу…

— Вдвоём не управимся по пням скакать. Дядя больше ста килограмм весит, — проговорил Птаха.

Солома с сомнением уставился на Виллема Ценга. Тот красноречиво развёл руками, а капеллан, наоборот, сунул в карман разгрузки свой пистолет.

— Our friends need help. Come on, William, take it[32], — скомандовал капеллан.

— Темны дела твои, The Reverend![33]

Сказав так, Виллем Ценг ухватился за дюралюминиевые брусья носилок. Соломаха и Птаха взялись с другой стороны. Тронулись потихоньку. Капеллан следовал рядом, как привязанный.

Короткие ножки капеллана не приспособлены для ходьбы по заваленному буреломом лесу, и оттого он постоянно отстаёт, а отстав, переходит на бег и забегает вперёд, и засматривает в глаза Птахи, сдвигая на затылок свой шлем. Глаза у капеллана тёмные, пуговичные, как мыши-землеройки, нос длинный, заострённый, багрового оттенка, лицо гладкое, безволосое и безвозрастное. Наверное, так и выглядят настоящие черти. При виде этого лица Птаха крестится не по православному канону, левой рукой, потому что правая его сжимает брусок носилок. Но и такое крестное знамение отгоняет беса. Он спотыкается, произносит своё неизменное «Oh, you fucking devil!» и отстаёт. Соломахе от всего этого весело, но он прячет ухмылку в бороде.

— Соломаха!

— А?

— Зачем они это?

— Что?

— Зачем помогают?

— Не ведись. Это настоящие черти. Вчера из ада вылезли. И молчи. Они всё понимают.

— Как же! По-моему, этот капеллан тупой, как крыса…

— Заткнись! Крысы — умнейшие из животных… Эй! Англичане! Опускаем носилки. Будем грузить его в этот кунг…

— Я — чех, — важно заметил Виллем Ценг.

— Po materi, — уточнил капеллан. — Po otzu — semit…

— Сам ты жид! — рявкнул Виллем Ценг, да так, что Птаха едва не уронил свою ношу.

— And I am Scotsman… — возразил капеллан.

Соломаха усмехался в бороду и думал только о своём автомате, который беспомощно болтался за спиной. Они дружно опустили носилки на землю, и Соломаха тут же схватился за автомат. И не напрасно.

— Dostrel tut? — пропищал капеллан.

— Что за хрень он несёт? — вывернувшийся из-за кузова кунга Свист вытаращил глаза.