Бог хочет видеть нас другими

Во всё время нашего диалога Цикада стоял рядом, переводя взгляд с меня на старика и обратно. Странно, но он молчал, а я смотрел в зеркало поверх плеча Тимура, оценивая результаты своих трудов. Ну что тут сказать? Все черти в аду ржут не переставая, глядя на наши одинаковые рыла. Армянин и татарин на одно лицо. Совершенно идентичны вплоть до золотистых искорок на зеленоватых радужках глаз. Разве такое может быть? Отец говорил, что оба мы русские. Видно, так оно и есть. Эх, отец! Как я оправдаюсь перед тобой за то, что совершаю сейчас?

— Мы познакомились с Тимуром на похоронах нашего с ним отца, пять лет назад, — заявил я.

Цикада крякнул. Старик же и бровью не повёл.

— Я не хотел идти, потому что был адски обижен на отца. Пустая такая детская обида. Мужик мужика должен понять, но я не понимал. На похороны пошёл ради матери, которая очень отца любила и сильно убивалась. Так мы вдвоём с ней явились в морг на отпевание. Там было все в соответствии с положенным обрядом: гроб на постаменте, поп с кадилом, вокруг какие-то невнятные люди. Среди них один с огромным баяном. Реквием Моцарта играет, прикиньте, на баяне. Я, конечно, офигел. Рядом с гробом две заплаканные женщины в чёрных платках, но разные. У одной волосы выбелены, лицо простоватое. У другой волосы тёмные с проседью и лицо интеллигентное. Коренной москвички лицо. Я так понял, что это и есть мать Тимура. Самого его я тоже сразу приметил. Он ведь и тогда был страшно на меня похож. Смотришь на него, как в зеркало. Аж не по себе. Моя мать как кинется на гроб и давай рыдать. Женщины в чёрных платках на неё уставились. Та, что с периферии, говорит: «Вот ещё одна скорбящая. Сколько же всего у Пети нас было?» С ехидством таким спрашивает, хотя у самой глаза на мокром месте и видно, что отца ей тоже очень жалко. Он внезапно умер. Немного до шестидесяти не дожил. Мог бы ещё пожить. Никого жалобами и беспомощностью не доставал. Короче, обе женщины поджали губы и в сторонку отошли. А мать давай бросаться на гроб и рыдать. Не поверите, в голос вопила… Я свою жену так не люблю… Наверное, наше поколение и не умеет так любить… Вы не поверите…

— Почему же не поверим… — парировал Цикада. — Многих хоронили. Люди встречают горе по-разному…

— Моя мать — эмоциональный человек, ипохондрик, но такой я её раньше никогда не видел. Жалея её, я пытался отбиться от наскоков двух других баб, одна из которых являлась, по ходу, официальной юридической женой моего отца и матерью моего брата Тимура. О Тимуре я знал лишь понаслышке. Незадолго до смерти отец собирался нас познакомить, но так и не успел реализовать своего намерения. С другой стороны, смешная ситуация сложилась. Из контекста происходящего я понял, что официальная жена отца не подозревала о существовании меня и моей матери. О женщине с периферии ей также ничего не было известно. Таким образом, в день похорон мужа на неё обрушилась лавина кринжовых новостей. Что тут скажешь? Нет худа без добра. Думаю, новости эти несколько смягчили её скорбь о новопреставленном муже, и она тоже всплакнула, но от обиды. Блондинка же с периферии рыдала, скорее всего, от досады: из трёх женщин моего отца она оказалась самая старая и самая неухоженная. Женщины придают этому большое значение. Я же обдумывал свои дальнейшие действия в свете возникших проблем: женщина с периферии сквозь рыдания пророчила нам суд за отцовское наследство. А я припомнил, что примерно за месяц до смерти отец вдруг сказал мне: «Если что, Герман, ты, как самый разумный, останешься старшим в семье». В тот момент, когда три безутешные женщины рыдали над телом моего отца, я в общих чертах понял, что же такое семья, которую завещал мне отец. И теперь действую в соответствии с возложенной на меня миссией.

Закончив свой рассказ, я обнаружил руку Цикады у себя на плече, а в глазах старика влажное сострадание.

Тимур же в самой недвусмысленной форме выразил желание закурить.

— А как же веганство? Как же ЗОЖ? — усмехнулся я, снова подхватывая его под мышки. — Курить можно только в тамбуре.

Тим, потребовав вейп, повис у меня в объятиях. Тут Цикада снова подставил плечо.

— Ему и правда надо пыхнуть. Ну-ка, давай вместе.

Так мы сообща вытащили отяжелевшее тело Тима в тамбур, где Цикада продемонстрировал изумлённому мне и равнодушному в своей непреходящей расслабленности Тимуру своё искусство крутить самокрутки.

— Хорош каннабис, — проговорил он, выпуская сладковатый дым из ноздрей. — А ты? Почему нет? Служба? Что отворачиваешься? Ты ведь служивый человек. Офицер? В каком звании?

Я попытался переменить тему.

— Там старик остался… может быть, ему тоже надо… у меня есть и обычный «Кент»…

— Старику не надо. Он призрак.

— Как?!

* * *