Бог хочет видеть нас другими

— Так, — кивнул Леший. — В моей жизни примерами были дедушка с рассказами о его детской жизни в немецкой оккупации. Он, между прочим, был ярым сталинистом. А ещё тренер по футболу, афганский ветеран. Верно говоришь, командир. Нам-то и спасать Россию. Ты говорил, командир, про «каждому поколению нужна „своя война“, про „наша земля, пропитанная кровью предков“, про дым Отечества». Это и есть те трудности, которые нам дано преодолеть. А молодые… Они засоряют эфир. За ними только глаз да глаз, а то такого понапишут. Да и пропадут они без нас. Попусту пропадут.

Леший кивнул в сторону безжизненного гаджета.

— Дым Отечества, любовь к родному пепелищу и отеческим гробам, — это из русской классики. Лермонтов, Тургенев. Это не я сказал, — смущённый внезапной и приятной уху разговорчивостью обычно молчаливого Лешего проговорил Шумер.

— Та вроде Князь толковый кузьмич, — усмехнулся Леший. — Вывезем мы вместе этот воз. Россия — ¹/⁶ часть суши и при нас меньше она не станет! При нас не станет!

— Аминь! А деда-то всё-таки накормили?

— Та он поклевал что-то. Всё за какого-то хлопчика толковал.

— Как так?!! Голодным ушёл?!!

— Ты злишься, командир, потому что Интернет кончился.

— Нет!!! Я хотел спросить у Призрака за этот сто двадцать восьмой підрозділ, мать его кривую, да он исчез!

— Призрак поел и ушёл, а за сто двадцать восьмой я могу сказать…

— Говори! Не тяни!

— Там есть ушлый один. Хочет к нам перебежать.

— Хохол?!!

— Та не. Не хохол. Он то ли поляк, то ли англичанин. Коммунист.

— Если коммунист, то точно не поляк. Американец?

Леший пожал плечами и выматерился.

— Почему же Призрак мне ничего не сказал?

Шумер задумчиво покосился на ущербное колёсико, демонстрируемое раздосадованному наблюдателю дисплеем его гаджета. Его унылое вращение свидетельствовало о том, что Интернет безнадёжно исчез.

— Он нам сказал. Приведу, говорит, его к вам в следующий раз. Хочет российским властям передаться со всякими интересными сведениями, потому что идейный коммунист.

— Все-то у нас тут идейные. Только коммунистов нам не хватало. Эй, что там?

— Та пикап подъехал с ребятами. Консулу-то собираться?

— А то! Если кто-то «передастся», то сразу вызывай меня. До штаба его сами не тащите. Может, он того и не стоит.

— Как это?

В сытых глазах Лешего появился голодный хищный блеск.

— А так! Гражданство определяется по предъявлении паспорта! Если он иностранец и докажет это, вызывай меня. А если не сможет доказать, но ясно, что иностранец, делай что положено с такими делать. Только без лишнего шума и помпы.

— Есть!

— Здравствуйте, господа командиры!

Ах, чья же это узкая фигура загородила вход в блиндаж? Ах, чей же это нежный голосок прощебетал приветствие? Ах, кто это у нас в защитном шлеме и пустой разгрузке очертаниями своими так напоминает молодой, тянущийся к верхушкам деревьев грибок-подберёзовик? Кто это не трамбуется всей своей массой, а проскальзывает бочком? От кого это так сладостно пахнет?

— Виточка, Виталия…

Леший тает на глазах и тёплым мороженым оседает на свободный табурет.

— Зачем ты тут опять?!! — рявкает Шумер.

— Репортаж делать приехала. Была в штабе, когда ребята собирались. Брала интервью, а тут как раз оказия. Вот, решила навестить…

Леший тёр ребром ладони под носом и, казалось, вообще не понимал, что навещать приехали именно его.

— На тебе должен быть бронежилет с надписью «пресса», а это что?

Шумер дёргает за ремень разгрузки. Виталия всем телом подаётся к нему. Он отскакивает. Табурет с глухим стуком валится на земляной пол. Шумер покидает блиндаж едва ли не бегом. Леший (он же Пётр Приморский) и Виталия Полтавская слышат его ревущий баритон. Он отдаёт приказания, распекает, наставляет, отчитывает. Всё это очень громко, но вполне вразумительно, потому что отрывистая его речь обильно приправлена непечатными выражениями, а вернее сказать, она сплошь состоит из этих понятных любому бойцу выражений.

— Это называется управляемая истерика, — говорит Виталия вполголоса.

— Ваньку ранило. В здоровую ногу. Утром его отправили в лазарет. Правая ступня в хлам, — отвечает Леший. — Командир расстроен, вот и ругается.

— Полтавская, сюда! — ревёт снаружи Шумер. — По машинам!

— Мне хотелось бы остаться. Надо сделать несколько фотографий…

— Уже темно. Чего ты хочешь? Октябрь. Снимать можно только утром, но командир не позволит тебе остаться до утра… А ну-ка!..

Леший внезапно хватает Виталию в охапку, притягивает к себе.

— Что ты?

— Пообниматься захотел! Не рыпайся. Тихо ты… Слышу выходы.

Справедливость его слов подтверждает недальний разрыв.

— Восемьдесят второй калибр. Близко подобрались! — шепчет Леший в ароматное ухо Виталии.

А снаружи вопят «Командир!!!», «Шумер!!!», маты, шухер полный. А Леший тем временем уж не слышит, но шкурой чует новые выходы мин ещё и ещё. Двигатель пикапа взрыкивает. Грохот разрывов всё ближе. Наверняка позицию Князя кроют.

— Эх, в машине остались все мои вещи! Но вы ведь меня прокормите? Я на пару деньков. Несколько фоток — и всё.

— Как же ты будешь снимать, если вещи уехали с командиром?