Бог хочет видеть нас другими

3. На пирсе в Черноморске меня встретит «коренной одессит», который сопроводит меня до указанного адреса и даст дальнейшие необходимые инструкции.

4. Моя цель — Херсонская губерния, откуда меня переправят непосредственно в N.

Произнеся эту мантру, коллега некоторое время рассматривал меня с выражением какого-то прокисшего недовольства.

— Многое покрыто туманом войны, поэтому относительно точного маршрута от Херсона до N. ничего сказать не могу. Мне нравится ваша борода. Она сейчас очень кстати.

— Ну, да. Православные попы бородаты.

Коллега посмотрел на меня с сомнением.

— Что-то не так с моей бородой?

Коллега покачал головой.

— Там, куда вы едете, отношение к священникам сложное. Находясь в тылу, вы можете испытать… дискомфорт. Но на войне атеистов нет, поэтому армия уважает православных попов. А вам, возможно, предстоит пересечь линию фронта. Начальство требует, чтобы вы на этот раз не пренебрегали маскировкой. И ещё…

— Что?

— Без самовольничанья. Ваша деятельность весьма результативна, в противном случае вам не поздоровилось бы…

— Хорошо!

Я сделал вид, что собираюсь подняться. Он остановил меня величественным жестом. Похоже, собирается сообщить нечто важное.

— Кроме одежды и документов мы передаём вам два артефакта…

— Арте… что?

Проигнорировав мою иронию, он понизил голос:

— Это два драгоценных предмета, которые вы должны передать в часовню Великомученицы Варвары. Это дар от наших друзей одной из святынь Донбасса.

С этими словами он достал из-за пазухи бархатный мешочек, в котором оказались два креста — нагрудный и наперстный[59]. В центре нагрудного креста располагалась икона — каноническое изображение Великомученицы Варвары с чашей в руках.

— Святая Варвара помогает грешникам раскаяться, помогает принять, простить и вступить на путь истинной веры, — задумчиво проговорил я.

Связник кисло улыбнулся.

— Мне рассказывали, что вы с отличием окончили философский факультет университета.

— Философский закончил мой брат. А я — физтеховский. Не модная нынче специальность, но отец очень хотел, чтобы я стал инженером.

— Ну, с Богом, инженер.

Сказав так, он покинул меня, унося на своём лице всё то же кислое выражение.

Оставшись один, я заказал себе бутылку шнапса, что было на тот момент вполне позволительно. От Вены до Варны мне предстояло проделать 827 миль на самолёте. К этому следует приплюсовать дорогу от «Meierei» до Schwechat[60]. Таким образом я успею протрезветь. Кёльнер принёс мне пузатую бутылку ёмкостью 0,3 литра и нечто напоминающее русский лафитник. Вена — прекрасный город, но тара в венских кафе мелкая. На глазах у кёльнера я опорожнил пузатую бутылку в стакан из-под безалкогольного мохито, который пил венский коллега, и махнул его в три глотка. Предусмотрительный кёльнер не отходил от меня, ожидая следующего заказа, который состоял из повтора шнапса и горячих сосисок с тушеной капустой. Сделав заказ, я посмотрел на часы. Как хорошо! До рейса на Варну остаётся 3 часа. Я всё успею!

Старик присел за мой столик не спрашивая разрешения. Он распахнул «Wiener Zeitung» и принялся рассматривать картинки. Я кашлянул. Старик выглянул из-за газеты, и я смог как следует его рассмотреть. Прозрачные выцветшие глаза, но взгляд острый, осмысленный. На голове расшитая поблекшими нитками ермолка, странная в сочетании с некогда хорошей, но ныне также изрядно заношенной пиджачной парой. Узловатые, покрытые старческими пятнами? кисти рук, но пальцы выхоленные, длинные с аккуратно постриженными ногтями. Старик тощ и высок. Бледен, но выглядит вполне бодро. Он, без сомнения, знаком мне. Этот цепкий взгляд и раздражающая, немного высокомерная, бесцеремонность уверенного в себе человека, и в то же время сострадательная заинтересованность… Где же я мог видеть его?

— Меня зовут Пётр Петрович Ольшанский, — проговорил он.

— Ну и что? — отозвался я. — Что вам от меня нужно?

— Не часто можно увидеть армянина, пьющего в венском кафе немецкую водку. Вот я и заинтересовался.

— Вы обознались. Я — русский.

300 граммов шнапса давали о себе знать, а сосиски с тушёной капустой кёльнер только что поставил передо мной, в связи с чем мне хотелось закусывать, а не пикироваться с нагловатым русским.

Старик выжидал некоторое время и вновь заговорил, когда моя тарелка опустела, а вторая бутылка шнапса была полной лишь наполовину.

— Я учитель из посёлка N. Это в Донецкой области или, как сейчас принято выражаться, агломерации, — проговорил он.

— Эмигрант? — парировал я.

— Отнюдь.

— Хотите выпить? Присоединяйтесь!

Я наполнил пустовавший до этого лафитник и приготовился допить остававшийся в бутылке шнапс.

— Нет. Я не за этим. Понимаете, у меня когда-то был брат… Мы с ним были похожи. Я его не то чтобы любил… Просто он был моим вторым я. Понимаете?

— Старший брат? Он умер?

— В каком-то смысле. После начала этой войны мы оказались, так сказать, по разные стороны баррикад.

— У меня другой случай. Я предал брата, и, предав, понял внезапно насколько сильно я его люблю. Понимаете?

— Да.

— Он совсем не приспособлен к жизни при нынешних условиях. Мирный человек. Пацифизм. Понимаете?