Большие надежды (без указания переводчика)

Мнѣ отведена была комната въ особомъ флигелѣ, по ту сторону двора. Мнѣ въ первый разъ приходилось ночевать въ Сатисъ-Гаусѣ. Я никакъ не могъ уснуть — тысячи миссъ Гавишамъ, казалось, преслѣдовали меня. Я видѣлъ ее вездѣ — и по сю, и по ту сторону подушки, и въ изголовьи кровати, и въ ногахъ, и за полуотворенною дверью, и въ сосѣдней комнатѣ, и въ комнатѣ на верху и въ комнатѣ внизу. Ночь ужасно тихо подвигалась, было только два часа; я, наконецъ, почувствовалъ, что не въ-состояньи болѣе лежать въ этой комнатѣ, и потому рѣшился встать. Одѣвшись, я перешелъ въ корридоръ большаго дома, намѣреваясь проникнуть на внѣшній дворъ и тамъ отвести душу на чистомъ воздухѣ. Но не успѣлъ я войти въ корридоръ, какъ долженъ былъ погасить свѣчу, ибо увидѣлъ страшную фигуру миссъ Гавишамъ, которая шла по корррдору точно привидѣніе и тихо, тихо стонала. Я послѣдовалъ за него, и видѣлъ, какъ она дошла на верхъ по лѣстницѣ. Она въ рукахъ держала свѣчку безъ подсвѣчника, которую, вѣроятно, вынула изъ канделябра, при тускломъ мерцаньи этой свѣчи она, дѣйствительно, походила на что-то страшное, неземное. Вдругъ пахнуло запахомъ сырости и гнили, я догадался, что она прошла въ комнату съ накрытымъ столомъ; черезъ нѣсколько минуть я услышалъ, какъ она ходила тамъ взадъ и впередъ; потомъ она ушла черезъ лѣстницу въ свою комнату и обратно, ни на минуту не переставая стонать. Я попытался-было воротиться и выбраться на дворъ, но это было невозможно въ темнотѣ, и потому пришлось дожидаться разсвѣта. Когда я ни подходилъ въ лѣстницѣ, я всегда видѣлъ свѣтъ, мелькавшій на верху, слышалъ унылые шаги и непрерывный глухой стонъ.

До нашего отъѣзда, на другой день, неудовольствія между миссъ Гавишамъ и Эстеллого не возобновлялись. Замѣчу тутъ же, что и впослѣдствіи, во время такихъ посѣщеній, подобной сцены не случалось; а такихъ посѣщеній, сколько я помню, было по-крайней-мѣрѣ четыре. Обращеніе миссъ Гавишамъ съ Эстеллою вовсе не перемѣнилось, развѣ только мнѣ показалось, что она начала ея отчасти бояться.

Я не могу, какъ это мнѣ ни горько, закончить мой разсказъ объ этомъ періодѣ моей жизни, не внеся въ него имени Бентли Друммеля.

Однажды все общество Лѣсныхъ Зябликовъ было въ сборѣ и обычныя дружескія отношенія царствовали между всѣми, то-есть никто ни съ кѣмъ не соглашался и все спорили. Вдругъ предсѣдатель призвалъ къ порядку и объявилъ, что мистеръ Друммель еще не произнесъ тоста въ честь своей красавицы. Таковъ былъ у насъ обычай, и на этотъ разъ очередь была за этимъ олухомъ. Я замѣтилъ, что, пока наливали вино, онъ какъ-то странно покосился на меня. Каково же было мое удивленіе и досада, когда онъ попросилъ все общество выпить съ нимъ за здоровье «Эстеллы!»

— Какой Эстеллы? спросилъ я.

— Не ваше дѣло, отвѣчалъ онъ.

— Эстеллы откуда? спросилъ я. — Вы обязаны сказать откуда?

(Дѣйствительно онъ былъ обязанъ это сдѣлать, какъ членъ вашего клуба.)

— Изъ Ричмонда, господа, сказалъ Друммель, вовсе не обращая на меня вниманія:- и красавица какихъ мало.

— Много онъ понимаетъ въ красавицахъ, подлая, глупая скотина! шепнулъ я Герберту.

— Я знаю эту даму, сказалъ Гербертъ черезъ столъ, когда тостъ былъ выпитъ.

— Будто? замѣтилъ Друммель.

— И я ее знаю, прибавилъ я, покраснѣвъ отъ гнѣва.

— Будто? сказалъ Друммель. — О, Боже!

Это былъ единственный отвѣтъ, на который этотъ тяжелый дуракъ былъ способенъ; но онъ меня такъ взбѣсилъ, точно это была самая остроумная колкость. Я тотчасъ же всталъ со стула и громко сказалъ, «что это очень походитъ на наглое безстыдство почтеннаго джентльмена, предложить въ собраніи Зябликовъ тостъ въ честь женщины, которой онъ вовсе не знаетъ». Друммель, вскочивъ съ мѣста, спросилъ: «Что я хочу этимъ сказать?» Я на это отвѣчалъ: «что онъ, кажется, знаетъ мой адресъ».

Послѣ этой выходки все общество раздѣлилось на нѣсколько партій и поднялся жестокій споръ о томъ, можно ли въ христіанской странѣ кончить такое дѣло безъ кровопролитія. Пренія были до того жарки, что нѣсколько членовъ, никакъ не менѣе шести, объявили другимъ шести членамъ, что тѣ, кажется, знали ихъ адресы. Однако, наконецъ, было рѣшено (такъ-какъ нашъ клубъ былъ вмѣстѣ и совѣстный судъ), что если мистеръ Друммель представитъ свидѣтельство отъ замѣшанной въ дѣлѣ дамы, что онъ имѣетъ честь быть съ нею знакомымъ, то мистеръ Пипъ долженъ будетъ извиниться, какъ джентльменъ и членъ общества «Зябликовъ», въ томъ, что «онъ слишкомъ погорячился» и т. д. Слѣдующій день былъ назначенъ для представленія свидѣтельства. (Для того, чтобъ наше чувство чести не остыло отъ продолжительности срока). На другой день, дѣйствительно, Друммель явился съ маленькой записочкою, въ которой Эстелла своею рукою свидѣтельствовала, что имѣла честь съ нимъ танцовать нѣсколько разъ. Такимъ образомъ, мнѣ только оставалось извиниться въ томъ, что «я слишкомъ погорячился» и т. д. и т. д. Мы съ Друммелемъ, по-крайней-мѣрѣ, съ часъ косились другъ на друга, пока всѣ остальные члены жарко спорили, но, наконецъ, было громогласно объявлено, что дружескія отношенія блистательно возстановлены въ обществѣ «Зябликовъ».