Большие надежды (без указания переводчика)

Мистрисъ Брэндли, у которой жила Эстелла, была вдова, и имѣла одну дочь, нѣсколькими годами старше Эстеллы. Мать была очень-моложава на взглядъ, дочь же, напротивъ, очень старообразна; цвѣтъ лица у матери поражалъ своею свѣжестью, лицо дочери — желтизною; мать думала только объ удовольствіяхъ, дочь — о богословіи. Онѣ были, что называется, въ хорошемъ положеніи, много выѣзжали въ свѣтъ и много принимали гостей. Онѣ не были связаны никакими дружескими узами, но жили съ нею мирно, ибо были нужны ей, а она имъ.

Мистрисъ Брэндли когда-то, прежде добровольнаго заточенія миссъ Гавишамъ, находилась съ нею въ тѣсной дружбѣ.

Въ домѣ мистрисъ Брэндли и внѣ его я выстрадалъ всевозможныя муки, которыя только могла мнѣ причинить Эстелла. Характеръ нашихъ отношеній, ставившій меня на фамильярную съ нею ногу, въ то же время ни чуть не увеличивая ея расположенія ко мнѣ, приводилъ меня въ смущеніе. Она мною играла, чтобъ дразнить своихъ поклонниковъ, и самая наша фамильярность давала ей поводъ постоянно смотрѣть слегка на мое обожаніе. Еслибъ я былъ ея лакеемъ, бѣднымъ родственникомъ, или даже меньшимъ братомъ ея жениха, то и тогда, мнѣ кажется, я не былъ бы дальше, чѣмъ теперь, отъ осуществленія моихъ пламенныхъ надеждъ. Самое преимущество называть ее Эстеллою и, въ свою очередь, слышать, какъ она меня называла Пипомъ, при теперешнихъ обстоятельствахъ, только усугубляло мои муки. Это преимущество, сводившее съ ума другихъ ея поклонниковъ, увы, и меня самаго едва не свело съ ума.

Поклонниковъ у ней было безъ конца. Нѣтъ сомнѣнія, что ревность дѣлала въ моихъ глазахъ ея поклонникомъ всякаго, кто только подходилъ къ ней, но и безъ того ихъ было довольно. Я часто видалъ ее въ Ричмондѣ, часто слыхалъ о ней въ городѣ, часто каталъ ее и мистрисъ Брэндли въ лодкѣ. Я всюду слѣдовалъ за нею и на пикники, и въ театры, и въ концерты, и на балы. И всѣ эти удовольствія только отравляли мою жизнь. Я не провелъ и часа счастливо въ ея обществѣ, и все же круглые сутки, всѣ двадцать четыре часа, я занятъ былъ одною мыслью о неизмѣримомъ счастіи владѣть ею до гробовой доски.

Во все это время — а продолжалось оно, какъ мнѣ тогда казалось, очень долго — Эстелла своимъ обращеніемъ давала мнѣ понять, что наши отношенія были обязательныя, а не добровольныя. Иногда, однако, выдавались минуты, когда она какъ будто себя останавливала, перемѣняла тонъ и, казалось, сожалѣла о мнѣ.

— Пипъ, Пипъ, сказала она мнѣ, въ одну изъ такихъ минутъ, когда мы сидѣли съ ней наединѣ у окошка въ Ричмондѣ: — не-уже-ли вы никогда не поймете и не остережетесь?

— Чего?

— Меня.

— Вы хотите сказать Эстелла, когда я стану остерегаться вашей красоты.

— Я хочу сказать? Если вы не понимаете, что я хочу сказать, то вы просто слѣпы.

Я бы долженъ былъ отвѣтить, что любовь всегда считаютъ слѣпою, но удержался. Я всегда былъ очень сдержанъ, подъ вліяніемъ мысли, что, съ моей стороны, было бы неблагодарно преслѣдовать Эстеллу любезностями, такъ-какъ она знала, что не имѣетъ свободнаго выбора, а должна слѣпо повиноваться миссъ Гавишамъ. Я всегда боялся, что это сознаніе возставляло противъ меня ея гордость, и дѣлала меня причиною ея внутренней борьбы.

— Во всякомъ случаѣ, сказалъ я: — сегодня мнѣ нечего остерегаться, вы сами на этотъ разъ просили меня пріѣхать.

— Правда, отвѣчала она, съ холодной, небрежной улыбкой, которая невольно всегда обдавала меня морозомъ.

Посмотрѣвъ въ окно (были сумерки), она чрезъ нѣсколько минутъ продолжала:

— Миссъ Гавишамъ желаетъ меня видѣть въ Сатисъ-Гаусѣ. Вы повезете меня туда на денёкъ и привезете назадъ, то-есть, конечно, если вы желаете. Она не хотѣла бы, чтобъ я ѣздила одна, а горничной моей она не приметъ, боясь, чтобъ та ее не заговорила. Согласны вы?

— Можете ли вы сомнѣваться въ этомъ, Эстелла!

— Такъ, значитъ, вы согласны? Если вамъ все-равно, то, пожалуйста, поѣдемте послѣ завтра. Всѣ издержки за дорогу вы заплатите изъ моего кошелька. Вы слышите условіе?

— Я долженъ повиноваться, отвѣчалъ я.

Дальнѣйшихъ подробностей о поѣздкѣ мнѣ не сообщили, впрочемъ, и въ послѣдующіе разы меня точно также кратко увѣдомляли о днѣ отправленія. Миссъ Гавишамъ никогда ко мнѣ не писала, не видывалъ я даже ея почерка. Черезъ день мы отправились въ путь и нашли ее въ той же комнатѣ, гдѣ я нѣкогда увидалъ ее впервые. Не стоитъ прибавлять, что въ Сатисъ-Гаусѣ не произошло никавой перемѣны; все было по старому.

Миссъ Гавишамъ, казалось, любила Эстеллу еще страшнѣе, чѣмъ прежде. Дѣйствительно, было что-то страшное въ ея пламенныхъ взглядахъ и поцалуяхъ. Она съ жадностью смотрѣла на красоту Эстеллы, жадно слушала каждое ея слово, слѣдила за каждымъ ея движеніемъ. Судорожно шевеля своими исхудалыми, дрожащими пальцами, она пожирала очами чудное созданіе, ею взрощенное.

Взглядъ ея иногда отъ Эстеллы переходилъ на меня и, казалось, хотѣлъ проникнуть въ самую глубину моего сердца и ощупать его раны.

— Какъ она съ тобою обходится, Пипъ, какъ она съ тобою обходится, спрашивала она, съ живостью, даже въ присутствіи Эстеллы.