Большие надежды (без указания переводчика)

Итакъ, мнѣ предстояло на слѣдующій день посѣтить мой родимый городъ. Въ первомъ порывѣ раскаянія я хотѣлъ непремѣнно остановиться у Джо. Но когда прошло нѣсколько времени и я взялъ на завтра мѣсто въ дилижансѣ и съѣздилъ въ мистеру Покету, я началъ изобрѣтать себѣ извиненія, чтобъ остановиться не у Джо, а въ «Синемъ Вепрѣ»: вопервыхъ, я стѣснилъ бы Джо, ибо меня не ожидала и моя постель вѣрно не была готова; вовторыхъ, отъ нашего дома было слишкомъ-далеко до миссъ Гавишамъ, а она была очень-взыскательна. Самого себя обманывать легче всего, и потому я легко поддался этимъ обманчивымъ доводамъ. Однако, это очень-странное явленіе. Взять по ошибкѣ фальшивую монету за настоящую — дѣло очень-понятное; но, что сказать о томъ, кто принимаетъ фальшивую монету своего собственнаго издѣлія за настоящую? Обязательный незнакомецъ можетъ, взявшись завернуть мои деньги, ловко подмѣнить ихъ орѣховой скорлупой; но что жъ его ловкость сравнительно съ моею, когда я самъ завертываю скорлупу и увѣряю себя, что это деньги?

Рѣшившись остановиться у «Синяго Вепря», я началъ раздумывать, не взять ли мнѣ съ собою моего грума. Конечно, меня сильно соблазнила мысль объ эффектѣ, который онъ произвелъ бы, публично вывѣтривая свои высокіе сапоги, на дворѣ «Синяго Вепря». Я съ торжествомъ воображалъ себѣ, вѣкъ онъ войдетъ въ лавку Тряба и вѣкъ ошеломитъ мальчишку Тряба. Но, съ другой стороны, этотъ самый мальчишка могъ съ нимъ сблизиться и разсказать ему кое-что, или, пожалуй, осмѣять и закидать его грязью на улицѣ. Чего нельзя-было ожидать отъ такой дерзкой твари? Къ-тому жь, могла о немъ услыхать и моя благодѣтельница и не одобрить такой роскоши — словомъ, я рѣшился ѣхать одинъ.

Я взялъ мѣсто въ вечернемъ дилижансѣ, и такъ-какъ была уже зима, то мы не могли пріѣхать къ мѣсту назначенія прежде сумерекъ. Дилижансъ отъѣзжалъ въ два часа, и я пріѣхалъ въ контору минутъ за десять. Я взялъ съ собою грума до дилижанса, чтобъ мнѣ помочь въ случаѣ нужды, хотя, но правдѣ, онъ никогда мнѣ не помогалъ, если только могъ отшутиться.

Въ то время было обыкновеніе пересылать колодниковъ на галеры въ общественныхъ дилижансахъ. Я часто слыхалъ объ этомъ и самъ видалъ за большихъ дорогахъ, какъ они, сидя въ наружныхъ мѣстахъ, гремѣли своими цѣпями; потому я вовсе не удивился, когда Гербертъ, встрѣтивъ меня на путевомъ дворѣ, объявилъ, что со мною вмѣстѣ ѣдутъ двое колодниковъ. Но, какъ извѣстно, я имѣлъ причины, хотя уже и очень-устарѣлыя, смущаться при одномъ имени колодниковъ.

— Вѣдь, тебѣ все-равно, Гендель? сказалъ Гербертъ.

— Конечно!

— Мнѣ показалось, какъ-будто тебѣ это очень не понравилось.

— Я не могу сказать, чтобъ они мнѣ нравились, да и ты, я думаю, не особенно ихъ любишь. Впрочемъ, мнѣ, право, все-равно.

— Посмотри: вонъ ихъ ведутъ, сказалъ Гербертъ. — Какое грубое и унизительное зрѣлище!

Они выходили изъ-за прилавка и, вѣроятно, только-что подчивали своего надсмотрщика, ибо всѣ трое рукою обтирали ротъ. Руки обоихъ колодниковъ были скованы вмѣстѣ; на ногахъ у нихъ были знакомыя мнѣ колодки; платье ихъ также было довольно мнѣ извѣстно. Тюремщикъ, провожавшій ихъ, имѣлъ при себѣ пару пистолетовъ и подъ-мышкой несъ толстую, сучковатую дубину. Однако, онъ, казалось, былъ съ ними въ дружескихъ отношеніяхъ? Онъ остановился съ ними посреди двора и сталъ смотрѣть, какъ запрягаютъ лошадей. Смотря на него, можно было принять каторжниковъ за интересную выставку, а его — за ея распорядителя. Одинъ изъ колодниковъ былъ выше и толще другаго и, по какому-то странному случаю, свойственному и не однимъ колодникамъ, платье на немѣ было уже и короче, чѣмъ у его товарища. Его руки и ноги казались огромными подушками для булавокъ, и вообще его странный костюмъ совершенно обезображивалъ его фигуру. Но я тотчасъ же узналъ его полузакрытый глазъ: это былъ незнакомецъ, давшій мнѣ нѣкогда въ трактирѣ «Лихихъ Бурлаковъ» двѣ фунтовыя бумажки.

Легко было видѣть, что онъ меня не узналъ. Онъ посмотрѣлъ на меня искоса и глаза его остановились на моей цѣпочкѣ, потомъ онъ плюнулъ въ сторону и сказалъ что-то товарищу. Они оба засмѣялись, повернулись, гремя цѣпями, и обратили свое вниманіе на другой предметъ. Большіе нумера на спинѣ, какъ-будто сорванные съ домовъ, ихъ грубыя, неуклюжія фигуры, колодки на ногахъ, обвязанныя, для приличія, носовыми платками, наконецъ, презрѣніе, всѣми имъ оказываемое — все это придавало имъ какой-то непріятный, гнусный видъ.