Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

– Нет, товарищ доктор. То есть только когда занималась своими делами. Вы же понимаете, Николай Александрович, я не могу неотлучно находиться при нем и в то же время убираться на кухне.

Затравленно глядя на меня, словно голодная собачонка, которую я по злобе пнул ногой, Настя потупила взгляд и вытерла костлявые руки о засаленный передник. Я понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны, и решил дождаться случая и приватно побеседовать с Поповом. Я чувствовал, что ему может быть известно кое-что важное для меня, но, как человек по природе своей скрытный, он не станет говорить со мной при других. Существовало лишь три темы, на которые Попов позволял себе пространно и громогласно высказываться: о литературе, коммунистической морали и политике партии и правительства.

За первые недели визитов к Булгакову я привык к тому, что в его комнате постоянно толкались люди. Многие из них, казалось, чуть ли не поселились там. Я осматривал пациента, давал распоряжения прислуге или разъяснял Попову те или иные изменения в курсе лечения, а посетители молча наблюдали за моими прозаическими действиями. В иные дни, особенно когда Булгаков был совсем плох, они предавались беседам. Говорили, как правило, почтительно-приглушенными голосами: большей частью речь шла о литературе, поскольку почти все они были литераторами, критиками – профессионалами или любителями. Или же перебирали городские сплетни, обсуждали ход начавшихся боевых действий в Финляндии, либо перемены в политической жизни, считая их неизбежными.

– Трудовой граф Алексей Толстой опять строил из себя шута, – сказал однажды Павел Попов, вбегая в комнату и бросая в ноги Булгакову номер «Литературной газеты».

Булгаков в это время крепко спал после лекарства, которое я дал ему в надежде уменьшить невыносимые боли в пояснице. В комнате находились Попов, Люстерник (он недавно приехал из Швейцарии и работал на Центральном радио, вещавшим на французском и немецком языках, в СССР его привела любовь к русскому языку и Тургенев, вернее – его произведения), Были здесь Сергей Шиловский и еще два человека, которых я прежде встречал у Булгакова только один-два раза.

– …Этот осёл уже имеет наглость указывать, какая литература должна выходить из-под пера писателей, а какая – нет, – продолжал Попов. – Придёт ли этому конец?

Сергей Шиловский сидел у постели Мака на стуле с высокой прямой спинкой и читал. Он захлопнул книгу, встал и подошел к Попову, который глядел в окно на снегопад.

– Но ведь вы отрицаете все формы цензуры, Павел Сергеевич? – спросил Сергей Шиловский.

– Именно отрицаю – все, черт побери! – парировал тот. – Не вижу им ни малейшего оправдания. Москва всегда была городом свободной мысли – пока не началась вся эта революционная возня. Уже стало нечем дышать – и всё оттого, что власть придержащие ночей не спят, только бы удушить тотальным контролем жизнь подданных…

В такие минуты я не мог налюбоваться Шиловским. Этот молодой человек был по-своему красив: среднего роста, воспитанный – он напоминал талантливого, но юного аспиранта. Полная противоположность Попову, всегда очень сдержанного в своем поведении и движениях, говорившего мягко, вполголоса. Сергей двигался с изяществом дикого зверя, а каждое слово подкреплял порывистым жестом: поначалу это был лишь взмах руки, но волны от него мгновенно разбегались по всему телу. В последние месяцы жизни Булгакова Сергей проводил возле его постели помногу часов, но я не помню, чтобы он когда-нибудь сидел или стоял спокойно. Он непременно вертел что-то в руках, ходил, переступал с ноги на ногу или глядел в окно, вытянув шею, как стреноженный конь в ожидании желанной свободы. В прежние времена, полемизируя с Поповым, я восхищался грациозными движениями тела Сергея, как будто тот играл на виолончели.

Теперь же Попов сидел на стуле перед письменным столом и перебирал бумаги в поисках какой-то важной записи, которую Булгаков, по своему обыкновению, не мог найти. Булгаков часто спрашивал у Попова, куда он положил ту или другую вещь, и тот, бывало, часами рылся в пыльной захламленной комнате, желая помочь Мастеру.

– Ладно, будет вам и скрипка, будет и свисток, – сказал Попов, – не засоряйте юноше голову подобными идеями. Сейчас репрессий не больше, чем до так называемых демократических беспорядков. Да, отъявленных реакционеров быстро находят и смещают с постов, зато истинному ученому и независимому мыслителю в сегодняшнем СССР бояться нечего. Я полагаю, что новое увлечение идеями демократии принесет нам еще большую пользу.