Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Вскоре за этим начались ночные приступы удушья, а с ними – и те странные события, о которых я вкратце расскажу.

Я решил, что лучше всего будет пригласить для консультации моего коллегу профессора Виноградова. Он приехал, и мы тотчас сошлись во мнении, что необходима серия мер.

06.02.1940. Булгакова консультировал профессор В.Н. Виноградов, личный врач И.В. Сталина. Рекомендации профессора:

1. Режим – отход ко сну в 12 часов ночи.

2. Диета – молочно-растительная.

3. Питье не более 5 стаканов в сутки.

4. Порошки папаверина и др. Зр/день.

5. (сестре) Инъекции Myol/+Spasmolg 1,0 каждого.

6. Ежедневно ножные ванны с горчицей 1 ст. л., в 10.00 часов вечера.

7. На ночь микстура с хлоралгидратом, 11 часов вечера.

8. Глазные капли утром и вечером.

Булгаков покорно согласился с назначениями профессора.

Облегчение наступило спустя какое-то время. Булгаков откинулся на подушки и расхохотался так, что мы оба вздрогнули.

– Дорогие мои! – воскликнул он. – Это победа.

Изо дня в день я занимался лечением Булгакова. Его телесные страдания достигли апогея, а настроение менялось буквально каждый час, что, безусловно, осложняло мою задачу, ибо пациент крайне редко выражал желание сотрудничать с врачом. Все остающееся время я сидел с ним в этой затхлой комнате и смотрел, что происходит. Наблюдая физическое и психическое состояние Булгакова после процедур, я убедился в существовании определенных энергетических состояний – не знаю, как их назвать поточнее. Даже сейчас, спустя много лет, я бессилен описать их медицинскими терминами. В моем пациенте словно боролись две силы: одна из них – неукротимая жажда жизни, которая попросту не отпускала его в иной мир; другая – разрушительная сила, убивавшая изнутри мастера.

Один и тот же вопрос терзал меня, да так, что я каждую ночь просыпался по нескольку раз, хотя обычно меня из пушки не разбудишь: что случилось с Мастером в ту седьмую ночь? Что вызвало такую невероятную вспышку ярости? Кто-то что-то сказал? Или сделал? Но кто? Не связана ли эта страшная перемена в самочувствии Булгакова с его племянником Сергеем Шиловским, который, хотя усердно и с готовностью выполнял все свои обязанности по отношению к отчиму, все же, казалось, искал любого повода улизнуть из квартиры больного? Или, может, Булгакова задела за живое ссора с каким-нибудь издателем или чиновником? Или он узнал дурную весть? Или… или причины ужасной перемены гораздо более зловещи? Но эту возможность я не осмеливался допустить даже в воображении.

Однажды, спустя два или три дня после ухудшения самочувствия, я, прибыв поутру к Булгакову, и увидел в прихожей, как Попов что-то шептал Елене Сергеевне и пытался всучить Насте деньги. Возможно, в этом не было ничего предосудительного – например, он просто посылал ее за покупками лекарств. Я бы и не заметил, если бы не довольно неуклюжая попытка Насти скрыть это обстоятельство. Мелькнула мысль: а вдруг они хотели утаить от меня нечто такое, что имеет отношение к болезни Булгакова? Но я тут же сказал себе, что пытаюсь оправдать собственное врачебное бессилие.

Конечно же я донимал расспросами всех, кто навещал Булгакова в течение последних дней, – но безрезультатно. Попов рассказал мне, что в тот день он оставался с Булгаковом до позднего вечера, когда остальные посетители давно разошлись. В половине девятого пришел его пасынок Сергей Шиловский и сказал, что отец с братом ждут его уже несколько часов и не садится ужинать. По заверениям, Булгаков на момент его ухода находился в самом прекрасном расположении духа. Другие поведали мне и того меньше, включая Сергея Шкловского, который ушел из квартиры в полдень седьмого дня и вернулся лишь на следующее утро, довольно поздно, когда последствия ночного беспорядка были уже убраны. Сергей Шиловский явно был потрясен, увидев отчима в столь удручающем состоянии, но уверял, что понятия не имеет о причинах ночных бдений Булгакова.

От самого Булгакова я так ничего и не добился. На следующий день после ухудшения состояния в течение нескольких часов он находился в ясном сознании и был весьма общителен, – но ничего не мог вспомнить о злополучной ночи. Мне пришлось снова подступить с расспросами к служанке, которая, кстати сказать, с того самого дня выполняла свои обязанности с решимостью и рвением, каких прежде за ней не наблюдалось.

Настя немного смогла – или захотела? – добавить к своему рассказу. Мастер отправился в постель около девяти часов, выпив чашку теплого миндального молока. Он пожаловался на «несъедобный» ужин, поданный несколькими часами ранее, и потребовал, чтобы Настя назвала ему имя того, кто готовил бульон. Затем сказал, что, поскольку ему стало лучше, Настя должна быть умеренней в расходах и есть жареное мясо не чаще двух раз в неделю. Об этом она доложила мне со всеми подробностями. Был, однако же, один вопрос, на который я не получил прямого ответа:

– В тот вечер ты не оставляла Мастера одного?