Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

О медицинских фактах, имевших место в последующие недели, я сообщу в свой черёд – если хватит времени. Мне гораздо важнее успеть рассказать о таинственных и невероятных событиях, которые я из ночи в ночь наблюдал в комнате Булгакова. Я стал ходить к нему по ночам потому – по крайней мере, так я себя уверял, – что не мог положиться на служанку Настю, и потому, что не было никого другого, чьим заботам я мог бы перепоручить своего пациента. Булгаков и его болезнь стали моей навязчивой идеей не только потому, что я не мог вылечить его; нет, в этом было что-то еще. Я просто не мог не думать о Булгакове. Я начал приходить к нему между одиннадцатью и часом ночи. Поначалу я стучал и ждал, пока Настя отворила дверь. Но когда эти визиты участились, я поручил ей заказать второй ключ. Этот ключ всегда был при мне, и я никому о нем не говорил. Таким образом, я мог входить в дом, даже когда Настя спала, и никого не беспокоить. Это ее более чем устраивало, ибо давало возможность выспаться, что она с радостью и делала – особенно если вечером ей выпадало везение допить оставшееся в бутылке вино.

Сначала я приходил от случая к случаю, но очень скоро эти посещения стали регулярными, так что с начала января по десятое марта, когда Булгаков умер, я не был у него всего три ночи. Поскольку у меня был свой ключ, служанка могла спокойно, не боясь попреков, уходить на ночь из дому. А я и просто страждал оставаться с Булгаковом наедине, ибо чувствовал, что только при этом условии будут продолжаться ночные происшествия; и, сверх того, я не желал, чтобы хоть кто-то догадался о наших с Булгаковом диковинных отношениях.

Чаще всего, когда я появлялся у Булгакова, он крепко спал. Я зажигал свечи на письменном столе, садился на венский стул и читал либо делал заметки. В первые три-четыре ночи Булгаков по нескольку раз просыпался. Тогда я поправлял ему постель и повязку, давал прохладное питье – и он снова погружался в сон. Но на пятую или шестую ночь произошло нечто невероятное.

Булгаков просыпался уже в третий раз – болела рана на животе, которая из-за воспаления очень плохо затягивалась. Пиявки только частично облегчали его самочувствие, снимая головную боль; лицо, живот и ноги Булгакова распухли, и весь он походил на перезрелый плод. Донимали отёки лица, изменяя его черты; движения стали замедленными и неуклюжими.

Сидя у письменного стола, я незаметно для себя задремал, уронив голову на раскрытую книгу. Булгаков проснулся в три часа ночи и прокашлялся, точно собираясь что-то сказать. Этот звук разбудил меня; я тут же вскочил и подошел к кушетке. Булгаков с видимым усилием пытался подняться. Я быстро взбил подушки, приподнял его за подмышки и усадил поудобнее.

Взгляд его, уставленный в одну точку, был мутным и бессмысленным. Меня он, казалось, не замечал. Но то, что произошло в следующее мгновение, настолько невероятно, что я даже не уверен, смогу ли это описать.

Булгаков напрягся, расправил плечи и сел абсолютно прямо. Что-то чужое появилось в его лице, словно кто-то властной рукой стер с него все знакомые черты. Лицо стало – как бы это сказать? – словно ком мягкой глины, на котором все линии разгладились. А потом началось преображение. Точно под умелыми пальцами скульптора проступили прежние черты, скрытые отеком – чуть выпуклые надбровные дуги, невыразительные скулы интеллигентного человека, подбородок с неизменной ямочкой… Булгаков зажмурился, наморщил лоб и стал тереть кулаками виски, точно пытаясь унять внезапную боль. Дрожь пробежала по его телу. Он опустил руки, глубоко вздохнул, с облегчением откинулся на подушки и добродушно-лукавым тоном, какого я никогда прежде от него не слышал, произнес:

– А вы, доктор Захаров, почему не дома? Не боитесь за репутацию?

Я молчал – просто потерял дар речи. Только что передо мной в постели лежал человек, не замечавший моего присутствия, измученный непреходящей болью, усохший настолько, что не мог без посторонней помощи повернуться на бок. И вот он сидит перед моими глазами, здоровый и довольный как никогда. Да Булгаков ли это?!

– Ну ладно, раз уж вы здесь, может, на что и сгодитесь. Дайте-ка мне вон ту стопку. – Он широким жестом указал на письменный стол, где громоздились книги, кипы рукописей и разрозненных листов. – Неплохо, если бы еще нашлось чем писать.