Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Поражённый не столько приказом, сколько легкостью, с какой он был произнесен, я тотчас подал ему все, о чем он просил. Человек, сидевший на кушетке, был, несомненно, Булгаков – чуть заметные брови, маленькие кисти рук, спутанные волосы шатена; но какая метаморфоза! Эта осанка, легкость движений, сила в членах – сила, которая (говорю с уверенностью, как врач) в его состоянии была совершенно невозможна. Взгляд, минуту назад затуманенный, стал живым и острым. Изменился даже голос. «Что это значит? – спрашивал я себя. – Не снится ли мне все это? Или разум мой помутился из-за усталости и бессонных ночей? Или Булгаков– великий актер и все, что я наблюдал в последние несколько недель, – всего лишь бессердечная, чудовищная шутка, имеющая целью подорвать мою веру в себя как во врача и унизить меня как человека?»

– Спасибо, доктор, – сказал Булгаков, а может не Булгаков– его фантом? – и увлеченно принялся что-то писать.

Я стоял и смотрел на него во все глаза, не в силах пошевелиться или раскрыть рот. Через несколько минут он внезапно поднял на меня взгляд:

– Ах, доктор Захаров, ради Бога, окажите мне любезность, присядьте. Я покажу вам, чем сейчас занимаюсь. Вот, смотрите!

Я подвинул к постели скамеечку и сел. Оказалось, что он пишет сценарий для театра.

– Эта комедия, – Булгаков ткнул пальцем в середину страницы, – она и есть камень преткновения. Понимаете, тут две подчеркнуто контрастирующие части сюжета. – Он вопросительно взглянул на меня; я кивнул. – Для первой я взял усеченную структуру, а вот со второй все еще мучаюсь. Она должна быть шире, мощней, понимаете? Мольер тут просто отдыхает!..

Я по-прежнему пребывал в оцепенении, и, хотя пристально вглядывался в строчки текста, смысл слов от меня ускользал.

– Дело в том, что требуется некая непоследовательность, неожиданность, – продолжал он. – Нужна кульминация – потрясение, взрыв, который возвестит неотвратимость финала.

Отточенные фразы, холодный, рассудочный подход к литературе – все это было так свойственно Булгакову; не говоря уж о том, что этот Булгаков – или кто бы они ни был – не обнаруживал ни малейших признаков болезни и слабости.

– Все на свете исходит от Него, значит должно быть светлым и чистым, – произнёс он и выжидательно посмотрел на меня исподлобья.

Я кивнул в знак понимания.

Он четко выговаривал каждое слово и смотрел мне в лицо ясным доверчивым взглядом, словно я был не ничтожный ненавистный лекаришка, а близкий друг и свой брат-литератор, сведущий не только в фонетике и синтаксисе, но и в композиции и прочее, прочее. Так прошло несколько минут. Потом он вдруг умолк на полуслове и растерянно заморгал, точно не понимая, где он и что с ним. И снова, как всё происходило со мной во сне, облик его стал меняться. Черты лица утратили резкость и вновь округлились и расплылись, плечи обмякли, руки опять стали неуклюжими и безжизненными. Перо выскользнуло из его пальцев. Я легко поднял его и вместе с бумагой отнес на письменный стол. Когда я, вернувшись, посмотрел на Булгакова, это был уже совсем другой человек. Голос сделался густым и глубоким; суровая властность звучала в нем. Так, должно быть, говорили ветхозаветные пророки.

– Дьявольская страсть охватывала меня и увлекала во тьму, – проговорил он, – но я снова и снова изгонял бесов и припадал к высокому и чистому источнику – Богу и Искусству.

Пальцы его дрожали. Он медленно приподнял руку – каждое движение отзывалось мучительной болью – и, ухватившись за моё плечо, он зашептал с жаром заговорщика:

– Мне наплевать на все эти сделки и деньги, доктор Захаров. Скучно. Тошно, бездарно, бессмысленно! Искусство – вот чем я занимаюсь, ибо не могу иначе да и не умею. Разве дерево не гнется до земли под тяжестью плодов? Разве туча не проливается дождем, не в силах носить его обременительную тяжесть в себе? – Он сверлил меня тяжелым взглядом. – Учись властвовать над собою, доктор Захаров. Если слезы заблестят в глазах твоих – не дай им пролиться… Дороги твоих странствий ведут и вверх, и вниз. Вряд ли ты сразу выберешь верный путь, а посему тропа твоя будет петлять. Но не тревожься, истинная добродетель – жажда жизни – станет твоим проводником. Только в ней ищи спасения…

Казалось, некто властно диктует ему эти чужие, рваные фразы. Наконец слова иссякли; Булгаков умолк и застыл, точно статуя. Руки его больше не дрожали.

Я, врач, ученый, приверженец логики и здравого смысла, был раздавлен всем, что видел и слышал, и более всего – той сверхъестественной силой, которая заставила болезнь отступить.

Не знаю, сколько времени мы просидели в молчании – минуты или часы. Мы – Булгаков и я – вновь соскользнули в ту черную воронку между мирами, где нет ни времени, ни звуков, где тишина оглушает.