Бур-Ань. Повесть из древне-зырянской жизни

Все надеялись на Бур-Ань и надежда не обманула их.

В это время Бур-Ань спокойно стояла напротив атамана и говорила:

– Дивлюсь я на вас, русские люди. Зачем вы наезжаете сюда? Кажется есть у вас места для потехи воинской; есть где крылья развернуть, где добычу добыть, а вы на наш народ нападаете! А у нас что есть? Ни золота, ни серебра у нас нет, есть только шкуры звериные… Негоже, негоже вы делаете, из-за звериных шкур человеческую жизнь губите…

– Это какую же человеческую жизнь? – с усмешкой спросил атаман.

– А жизнь людей зырянского племени…

Да разве зыряне-то люди?! – презрительно сказал атаман, – да мы их людьми-то не считаем! По нашему только те люди, кто во Христа верует да еще кто по-русски говорить разумеют. Зыряне совсем не люди, не в обиду будь сказано тебе это. Вот тебя, вестимо, можно назвать человеком: ты разумеешь русскую речь, а остальные так себе – ни люди, ни звери, наподобие татар нечестивых…

– А как же Христос сказал, что все люди – братья, – возразила Бур-Ань на слова атамана, она слышала подобные уже не раз, – ведь так по словам Христа выходит, что все люди: русские ли, татары ли, зыряне ли, – все должны любить друг друга… Не обижать один другого…

Атаман громко рассмеялся.

– Да ты совсем на нашего попа Парфения смахиваешь! Только откуда ты такой премудрости набралась? Ну, правду мне сказал устюжский гость, что Бур-Ань зырянская любого мудреца за пояс заткнет. Видать, что оно так и выходит. Это даже весьма удивительно и похвально – баба, а такие словеса умеет говорить. Не видал я такой даже средь боярынь новгородских.

И долго еще веселился атаман, находивший весьма забавным слышать подобное от зырянской женщины, но вдруг пришло ему на ум, что быть может, эта женщина – какая-нибудь христианская подвижница, скрывшаяся в зырянский край, и он переменил тон.

– А ты меня прости, – сказал он, снова сняв шапку, – таков уж характер мой: не могу без смеха часу пробыть. А своим людям зырянским ты скажи, чтобы они не полошились понапрасну: мы их и пальцем не тронем. А то вон они уже скотинку в лесу попрятали, от нас схоронить думают, да мы не станем это селение трогать. Таково слово мое, а мое слова крепко!

И он опять надел шапку.

– Спасибо тебе, атаман, – просто сказала Бур-Ань, – а на смех твой я не сержусь: мало ли когда человеку посмеяться захочется! Так что ж сказать здешним людям, – что вы их не станете трогать?

– Скажи, скажи.

– Ладно. А как же другие селения? Неужели вы их грабить станете?

– Об этом речь впереди, голубушка! – уклончиво ответил атаман и о чем-то заговорил с подошедшим к нему ушкуйником. Бур-Ань, видя, что он желает уклониться от неприятного для него разговора, пошла к селению, чтобы успокоить своих соплеменников.

Ушкуйники развели костры. Забулькала похлебка в походных котлах, подвешенных на треножниках, а сами ушкуйники расположились вокруг костров, переговариваясь, в ожидании готовящегося варева. Воздух заметно посвежел, потянуло сыростью с реки, а восток начал светлеть, предвещая наступление утра. Похлебка сварилась и беззаботные искатели приключений весело принялись за еду.

Атаман отказался от пищи, говоря:

– Ешьте, ешьте на здоровье, братцы, а мне что-то не хочется. Мне поспать охота, а еда на ум не идет… Не до еды мне как-то теперь…

И действительно, ему было не до еды. Голова его была занята мыслями о чудной зырянской женщине, поразившей его своим видом и словами. «Неужели это простая зырянка?» – думал он, прилегши в стороне от своих сподвижников, и в его ушах словно так и звучали обличительные слова девушки, говорившей так, будто она знала – и очень хорошо знала – сущность христианства. Поначалу он отнесся к ее словам с насмешкою, привыкши ко всему относиться легкомысленно, но теперь в его душе совершался какой-то переворот и он невольно думал, что стыдно и грешно смеяться над той, которая говорит одну только правду.