Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Самые лучшие вывески были не в центре, на Песках или по Петербургской стороне – были булочные с рогом изобилия на вывесках. Рог был нарисован опрокинутым; вдоль по его открытому устью шел бордюр вроде бумажного кружева. Бордюр был аккуратным, немецким. Да и булочные были немецкие. <…> Из рога изобилия на вывеске падали густою грудой пирожные. Тут были и плоские с какой-то черной нашлепкою сверху, – и пухлые, в виде конической горки, – и белые со спиральными завитками наверху. <…>

Веселей были вывески чайных и небольших трактиров. Там из носика чайника шел лазурный пар какими-то полукольцами, которые уменьшались чем дальше от носика. Кольца были беловатые и голубоватые. Но еще веселее были чайники: они были совсем пузатыми, и на них были нарисованы праздничными мазками розаны и меж них зеленые узкие завитушки, похожие на вьюнов или на усики растений, тех, что взбегают по стенам. Эти вьюны извивались и корчились меж розанов или закручивались в спираль. Фон был ярко-красный и вывеска была видна издалека: не надо было искать вдоль улицы. <…>

Еще дальше на глухих уличках, к Невской заставе или близ Балтийского и Варшавского вокзалов – были парикмахерские вывески не только со словами: «стрижка, брижка, завивка волос», но и с нарисованным господином в кресле, неестественно до хруста повернувшим шею и с немым криком смотревшим с вывески. Должно быть, его очень больно брили. Мастер стоял сзади кресла и неестественно твердыми руками, точно их схватила внезапная конвульсия, держал господина за шею и голову, – брил его. Оба висели в воздухе, но не падали. Должно быть, было все же трудно держаться, потому они и были такие испуганные и напряженные. Лицо у мастера было выпученным, но усы были сладко и кольчиком закручены. Видно, он сам удивлялся, как они оба не падали. Иногда господин в белом балахоне, похожем на саван, сидел боком, не смотря на зрителя и опустив голову; тогда казалось, что деревянный мастер сзади его прирезал. (Уже потом только, позже и на улицах в центре, появились в окнах сухие, деловые вывески с перечислением всяких шампунирований и даже ондулирований и с сообщением, что «мастера участники в деле – на чай не берут»; такие вывески были похожими на зеркальные или стеклянные, были ненужными и чужими.) Роднее и теплее были фигуры с повернутою до хруста шеей и с деревянными расставленными руками. Здесь в окнах были часто выставлены парики и усы, и даже маски. <…>

Но самыми победными и неизгладимыми были вывески мясных. Может быть, потому, что они были золотыми. На лазоревом или светлом, чуть зеленоватом фоне был виден бык, круто с разбегу остановившийся на пригорке. Он был весь золотой. Мускулы и желваки, напряженные бока и уверенные ноги, все это было золотым. Он чуть поворачивал тяжелую голову с короткими, упрямыми рогами и смотрел с вывески, словно раздувая золотые ноздри. Пригорок был в еле видной травке, зеленый. Внизу у подножья расхаживали беззаботно петух, – пестрый, черный и красно-желтый с каскадом перьев и послушные, клевавшие куры. Иногда тут же лежал, подогнув под себя ноги, белый ягненок. Вывески были приделаны меж окон и были почему-то выпуклыми, как древние щиты или латы. Наверху, под входом и окнами, шла спокойная, уверенная надпись, большими правильными, квадратными буквами: «Мясная, зеленная и курятная». <…>

У мелочных лавок, на вывесках бывали нарисованы нежданные вещи: например, три почтовых марки, не оторванные друг от друга. Две сверху и одна, точно под углом, внизу. Это показывало, что в мелочной, мол, можно получить и марки. Стояла острая, коническая сахарная голова, плотно завернутая в синюю бумагу, только сахарный глетчер высовывался остренько. На цибиках чаю прыгали умелые китайцы. Иногда они извивались и вползали друг на друга так, что из их фигур получалось слово «чай». В зеленных, внизу, был обыкновенно нарисован круглый, точно скатившийся к краю вывески, кочан капусты. Тут же часто валялась и морковь, словно ее забыли. Сама морковь была толстой и крепкой и зеленый хвост ее развесистым.

В центре города, на холодных, безразличных к людскому теплу и к уюту старины, улицах – вывески умирали. Над конторами и вдоль окон стали вешать стеклянные и полузеркальные доски с четким и сухим перечислением имен[980].