Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

«Слышимыми признаками конкретной бытовой обстановки выступают у Ахматовой и звуки двух музыкальных инструментов – шарманки и колокола, – пишут исследователи Борис Кац и Роман Тименчик. – Шарманка для нее – звучание сугубо городское, более того – петербургское. <…> Петербург колокольного звона как будто и не знает; церковный звон заменен в нем боем крепостных часов… <…> При этом ни шарманка, ни колокол в поэзии Ахматовой никогда не выступают представителями музыки. В большинстве случаев (но, конечно, не везде) они оказываются не столько музыкальными инструментами, сколько звучащими предметами житейского обихода, подобно, скажем, часам или поезду; их звуки принадлежат не столько музыке, сколько самой жизни»[1083].

Ахматова вспоминает: «Звуки в петербургских дворах. Это, во-первых, звук бросаемых в подвал дров», выкрики торговцев и разносчиков. «Колокольный звон, заглушаемый звуками города. Барабанный бой, мне всегда напоминающий казнь. Санки с размаху о тумбу на горбатых мостах»[1084].

Обратим еще внимание на звуки, которые были своеобразным камертоном ритма повседневной жизни Старого Петербурга, уровня звукового фона его улиц, – фабричные гудки.

Чиновник Сергей Светлов в документальном реестре «Петербургская жизнь в конце XIX столетия (в 1892 году)» делает запись:

Сигналом к пробуждению спящего Петербурга служат гудки бесчисленных заводов и фабрик, начинающих свою музыку в шесть часов утра. Поэтому первыми прохожими, в фабричных местностях, появляются фабричные, бегущие в своих невзрачных одежонках на работу. Около этого же времени открываются мелочные лавочки. Но на других улицах еще тихо. <…> В двенадцать часов в крепости палит пушка и по городу раздаются гудки, возвещающие рабочим фабрик и заводов время обеда. Все прохожие в это время вынимают свои карманные часы и проверяют их. Через час опять гудки, зовущие фабричных на работу. Невский проспект и Б. Морская к этому времени уже запружены народом и экипажами. <…> В семь часов раздаются фабричные гудки на шабаш… <…> На Невском образуется гулянье[1085].

Однако возникает вопрос (и шире – проблема): все ли слышали звуки города и как их воспринимали?

Сергей Горный (1882–1948) – журналист-эмигрант, своеобразный идеолог петербургского эмпирического бытописания, выпустил две книги, посвященные Петербургу рубежа XX века: «Санкт-Петербург (Видения)» (Мюнхен, 1925) и «Только о вещах» (Берлин, 1937). Они вошли в состав сборника Сергея Горного «Альбом памяти» (СПб.: Гиперион, 2011). В дальнейшем при цитировании страницы приводятся по этому изданию.

В первой книге, «Санкт-Петербург (Видения)», автор обходит вниманием городской шум и лишь вскользь упоминает микрозвуки города: «Скрипят полозья (саней. – А. К.) о торцы и визжат, въезжая на обнажившиеся камни мостовой. <…> Прежде чем остановиться, кукушка (городская карета. – А. К.) скрипела, зудел ее тормоз». Пароходик «задорно свистел, тонким, чуть хриплым гудком. <…> Всю ночь били железные ободья извозчиков о крутые камни мостовой, – всю ночь по Морской и вдоль Зимнего по набережной били глухие, цокавшие копыта по гулким, упругим торцам». Ломовые «ехали медленно, грузно и твердо ударяя по лбатым, неправильным камням мостовой – и длинные полосы железа, свисая сзади телеги, почти касаясь мостовой, дребезжали неистово. Внезапно всю улицу наполнял этот лязгающий стук железных полос, немилосердный и громыхающий: тогда двое прохожих, говоривших на тротуаре, сперва старались перекричать его, потом умолкали, смотря друг на друга – или говорили немыми движениями губ: слов не было слышно, пока железный лязг не угасал. Иногда длинные полосы просто свисали сзади телеги, подпрыгивая по мостовой. Ободья колес стучали и били по неправильным, лбатым камням. Некоторые куски мостовой были выложены торцами, – выезжая туда лошадь отдыхала, копыта цокали гулко, как в деревянную бочку, ободья катились гладко, – железо не лязгало больше неистово, – наоборот, полосы били друг о друга даже весело, без злобы… извозчик, не разъехавшись и зацепившись, раскричится внезапно бранью. Полоснет тогда крик этот улицу с двух сторон, задрожит гортанно и хрипло, – протянется двумя бичами и затихнет, угасая»[1086].

Только шарманке Горный уделил особое внимание: