Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Когда в угрюмом колодце петербургского двора раздавались первые хриплые звуки шарманки – становилось как-то еще грустней и безотрадней. Может быть, это только казалось, но слышалась шарманка чаще всего в серые дни, когда шел нескончаемый, еле видный дождь. Первые звуки были хриплые, приседающие; потом внезапно раздавались глухие, низкие басы, жившие совсем отдельной жизнью от мелодии. Ее выводили писклявые флейты и какие-то неведомые шарманочные голоса. Всегда они на что-то жаловались. И даже веселые шарманки и пляс были какими-то горестными, точно воспоминание о прежней радости, которая теперь, в этот серый дождь никогда не вернется. <…> Внезапно в шарманке (вы это помните) раздавались какие-то добавочные звуки, похожие на фагот. Они прорывались неожиданно, были какими-то свежими, – и было в них что-то человеческое, похожее на голос. Всего два или три колена. Может быть, это были остатки прежней чистой мелодии, когда шарманка была еще новой, только что купленной. Потом она охрипла, простудилась, состарилась. Но эти две-три случайные трубочки, похожие на камышовые дудки, остались, и от их голоса, неожиданного полного звука, – вроде густой струи фагота, – делалось еще сиротливей[1087].

В книге «Только о вещах» Горный детально, даже маниакально, воспроизводит предметно-вещевой мир его детства (от книг до инструментов). Вещи и предметы Горного обладают всеми свойствами: формой, цветом, запахом и т. д., но они немые. Горный не слышит окружающий его мир, его Петербург глухонемой. Иван Лукаш в рецензии писал: «тема книги „Только о вещах“ становится темой о потерянном нами понимании вещей. <…> …Не сегодняшняя вещь его [Горного] восхищает, а та, какую унесла его память о детстве. <…> Не о живых вещах рассказывает Горный, а о вещах, ушедших в небытие, – в Вечную Память»[1088].

В памяти Лукаша, младшего современника Горного, Петербург ассоциируется не с предметно-вещевым миром, а со звуками, вот как он сформулировал свое ощущение города в очерке «Питерская мелодия», о котором речь пойдет ниже: «Но все живое движение Питера, смутно-светлое, и самое малое и самое большое, стало для меня звуками какой-то одной необыкновенно светлой мелодии»[1089].

Иван Созонтович Лукаш (1892–1940) – сын сторожа петербургской Академии художеств (в здании которой он появился на свет), прозаик, журналист, окончил юридический факультет Петербургского университета; в 1918–1920 годах служил в Добровольческой армии, с которой эвакуировался на Запад. Жил в Праге, Берлине, Риге, с 1928 года постоянно находился в Париже. С Сергеем Горным он познакомился в Берлине в начале 1920‐х годов.

Автор восторженного предисловия к эссе Горного «Санкт-Петербург», в котором он отмечал, что на страницах книги «встает в светлой дали призрачная зыбь петербургских улиц, шум шагов, голоса. <…> Питер недавний, обиходный, смутный и оттепельный, с живым роением улиц»[1090].

Лукаш сотрудничал в разных эмигрантских периодических изданиях, в том числе в парижской газете «Возрождение», где поместил «петербургские очерки» «Петропавловская крепость» (1933. 22 окт.), «Петербургские крыши» (1935. 9 нояб.), «Питерская мелодия» (1936. 21 и 22 нояб.); а в «Харбинском времени» – «На Николаевском мосту» (1938. 12 апр.). Мой покойный друг и соавтор Рашит Янгиров (1954–2008) републиковал эти очерки в «Memento vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой» (в дальнейшем при цитировании страницы приводятся по этому изданию).

В очерке «Петербургские крыши» автор вспоминает детство на крышах Академии: «Мозаический двор, и дребезжание извозчичьей пролетки на затихавшей к вечеру Васильевской линии, и грустные гудки буксиров на Неве»[1091].