Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Однако русские критики и рецензенты 1820‐х годов, мало знакомые с польской литературой, сопоставляли сатирико-бытовые очерки Булгарина с другими образцами европейской литературы, в частности с серией сатирических очерков-фельетонов французского журналиста Виктора Жозефа Этьена Жуи, которые еженедельно помещались в «Gazette de France». В начале 1810‐х годов они были собраны в книги, в заглавии которых фигурировало слово «пустынник», причем парижские очерки составили первый сборник «Пустынник с Шоссе д’Антен». Булгарин сам дал повод к такому сопоставлению, указав в анонсе к «Литературным листкам», что в них «будут помещаться… забавные и поучительные статьи о нравах, вроде Аддисонова[1118] „Зрителя“… и „Пустынника“ известного Жуи»[1119]. Бестужев (Марлинский) с энтузиазмом подхватил это сравнение и в статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года» писал: «Прибавления к „Северному архиву“ г. Булгарина (т. е. „Литературные листки“. – А. К.) оживляют на брегах Невы Парижского пустынника. Живой забавный слог и новость мыслей готовят в них для публики занимательное чтение, а оригиналы столицы и нравы здешнего света – неисчерпаемые источники для его сатирического пера»[1120].

Пустынник (отшельник) сентиментальных произведений под пером Жуи превратился в бойкого репортера, описывающего жизнь современной столицы, «наружные нравы и обычаи» горожан, «из которых составляется общее понятие о характере различных сословий общества»[1121]. Такая пародийная метаморфоза, переключившая внимание читателей от элегических описаний чувств и сельских пейзажей к картинам современной городской жизни – жизни парижских кварталов, набережных, улиц, кофейных домов, больниц, рынков, магазинов, кладбищ, почтовых дворов, цветочных лавочек, модных магазинов, маскарадов и т. д., – сделала имя Жуи популярным во Франции и России. Вот как определил эту новую манеру сам Булгарин в рецензии на перевод «Антенского пустынника»: «Жуи списывал картины общества с натуры; он не углублялся в размышления для обнаружения сокровенных пружин сердца, но, представляя людей в действии, характеры в разных чертах и жизнь общественную во всех ее изменениях, он заставляет мыслить и замечать самого читателя, забавляя его смешными сценами и наставляя нравоучительными примерами»[1122].

«Пустынники» в 1810‐х появились и в польской литературе. Одного из них, «Пустынника Краковского предместья» (Витовского), Булгарин упоминает в обозрении польской словесности[1123].

Требование правдивого воспроизведения «картин общества с натуры» становится актуальным в следующем десятилетии. Формируется читательское сознание, ориентированное на новую эстетику, на то, что впоследствии получит определение «жизни действительной»[1124]. Выбирая Жуи в качестве образца, Булгарин оказывается одним из первых бытописателей и наблюдателей нравов современной русской жизни[1125]. Напомним, что Николай Полевой в «Обозрении русской литературы в 1824 году», отмечая моду подражать Жуи, предлагал в этом случае «приготовить русских красок» и «взять русские кисти», т. е. описывать в духе французского журналиста русские нравы, обычаи и особенности («странности»), которые «ждут еще живописцев». В качестве лучших русских образцов в этом роде он называет Булгарина и Бестужева: «первый описывал нравы и причуды горожан, второй рисовал бивуачную жизнь русских воинов»[1126]. Урбанистический характер произведений Жуи в определенной мере сопоставим с урбанизмом петербургских очерков Булгарина. Как справедливо отмечает Рональд Лебланк, отголоски «променадов» французского журналиста «по известным парижским улицам особенно ощутимы в таких произведениях Булгарина, как „Прогулка за город“ (1823)[1127], „Прогулка по тротуару Невского проспекта“ (1824), „Прогулка в Екатерингоф“ (1824)»[1128]. В «Прогулке по тротуару Невского проспекта» писатель, вслед за Жуи, противопоставляет свою «полезную» прогулку «путешествиям» сентиментальных предшественников, «в которых авторы наполняют листы излиянием своих чувствований при виде горы, реки, кусточков, ручейков»[1129].