Былой Петербург: проза будней и поэзия праздника

Интересно, что в ряде очерков Булгарин, как бы руководствуясь советами Полевого, использовал не только темы и манеру, но и структуру («рисунок») очерков Жуи. Так, например, по модели текста Жуи «Париж в разные часы» написан очерк «Характер Петербурга» (1838)[1130], который также построен на описании жизни различных слоев горожан, появляющихся на улицах столицы в разные утренние часы[1131]. В очерке «Извозчик-ночник» (1843) Булгарин заимствует структуру очерка Жуи «День извозчика»[1132], который построен как рассказ возницы, спровоцированный расспросами автора. Однако темы и мотивы очерка он использует полемически, что просматривается уже в названии: описывается не день, а ночь извозчика. Есть и более значимые расхождения. У Жуи жизнь героя, предшествующая извозчичьей службе, дана в двух словах и без этической акцентировки. Булгарин, со свойственным ему морализмом, повествует о том, как, потворствуя порокам, его герой разорился и оказался в самом низу извозчичьей иерархии. Противопоставлены и характеры извозчиков. Парижский ловкач-возница доволен жизнью, так как получает, с помощью некоторых ухищрений, большую выгоду от работы. Его русский собрат тоже не ропщет на судьбу, но всячески подчеркивает не выгоду, а полезность своей работы, рассказывая, как развозит ночью подвыпивших небогатых горожан. Булгарин рисует тип благородного (правда, не без добродушного лукавства) русского мужика, который способен на бескорыстный поступок. Кульминация очерка – мелодраматический рассказ о возврате бедному чиновнику забытых им в дрожках казенных денег – также корреспондирует с развязкой очерка Жуи. Напомним, что французский возница без всяких нравственных угрызений присваивает оставленные у него в экипаже вещи, радуясь, что никто их не искал. Подобные примеры использования Булгариным чужих композиций, нарративных конструкций, тем и микросюжетов можно было бы умножить[1133].

Следует иметь в виду, что смена стилей и пристрастий в 1820‐х годах была настолько динамична, что уже через два года тот же Полевой «большую начитанность Жуи», «приметную» в статьях Булгарина о нравах, отмечает с уничижительным оттенком[1134]. Да и сам писатель в отклике на эту рецензию божился и клялся «честью и всем святым», что «не имел духу прочесть» Жуи[1135], предусмотрительно забыв, что не только написал рецензию на «Антенского пустынника», но и поместил несколько отрывков из «пустынников» Жуи (в переводе С. де Шаплета) в «Северном архиве»[1136].

Несмотря на различные оценки французского источника, очерки Булгарина в момент их появления вызвали сочувственные отклики не только невзыскательной публики[1137], но и серьезной критики. Так, Кюхельбекер, в принципе отрицавший «легкие, но приятные, занимательные безделки», благодаря которым «во Франции, а еще более в России Жуи приобрел известность», отвечая на критику Булгарина, отмечал: «Вашу эфемериду „Фасон, или Модная лавка“[1138] читал я в „Полярной звезде“ с непритворным удовольствием»[1139]. Обратил внимание на этот очерк в рецензии на «Полярную звезду на 1824 год» и Орест Сомов: «Остроумные намеки мужьям-угодникам, забавные доводы и важно-шутливый слог, хорошо выдержанный, делают пьесу сию одною из лучших на русском языке в роде светской философии»[1140]. Еще раньше тот же критик находил «много истинно веселого и забавного» в «повести» Булгарина «Военная шутка» (1823) и подчеркивал «занимательность» трех его «повестей» в «Полярной звезде на 1823 год»[1141]. Полевой в известной рецензии на первое собрание сочинений (СПб., 1827–1828), где в адрес Булгарина высказано много нелицеприятных истин, в ряду нравственно-обличительных «статей» выделяет «Модную лавку» (1823)[1142] и «Хладнокровное путешествие по гостиным» (1825)[1143] и патетически восклицает: «Честь и слава г-ну Булгарину, что он первый решился испытать сил своих у нас в наблюдении нравов. Успех увенчал его за сей подвиг… <…> лучше Булгарина у нас никто не описывал русских нравов»[1144].