Чечня. Год третий

Не знаю, на машине какой марки ездит Магомед Хамбиев, теперь ставший депутатом чеченского парламента (от путинской партии «Единая Россия»), но, несомненно, это не «Жигули». Хамбиев, вероятно, самый известный из тех, кто «вышли из леса», став более или менее добровольными союзниками Кадырова. Он был весьма важным командиром, начиная с первой войны, и Масхадов назначил его министром обороны Ичкерии в 1998 году; затем Хамбиев с небольшой группой приближенных продолжал сражаться под его командованием до марта 2004-го. В начале того же года Кадыров-отец, полный решимости добиться капитуляции Хамбиева, похитил около дюжины его родственников и, вероятно, некоторых из них пытал; в конце концов Магомед уступил и сдался. «Тогда я ни в чем не соглашался с Ахмад-Хаджи, совсем не соглашался», – рассказывает он мне в своем небольшом парламентском кабинете, в присутствии одного из советников. Магомед, которого я прежде никогда не встречал, показался мне чрезвычайно усталым; он говорит печальным и искренним голосом, производя впечатление человека, осознающего, что попал в западню – даже если он не может высказать это откровенно. Правда, судить о подлинности создаваемого им образа невозможно: Магомед знает множество иностранных журналистов и вот уже пять лет работает, как политик, на режим Кадырова; у него, конечно, было время вжиться в этот образ. «В некоторых фактах он прав насчет ваххабитства… Я тоже это понимал, но говорил Ахмад-Хаджи: “Я не могу встать на сторону федералов. Если даже ты прав, то я не могу встать на сторону федералов. Потому что я министр обороны Ичкерии и на мне долг лежит. Поэтому я против”. Потом он заявил: “Ты поймешь, Магомед, но поздно будет”. Судьба такая». В 2002 году федералы уже попытались нанести удар по Хамбиевым через их родственников: Магомед рассказывает мне об исчезновении своего брата Али, которого как-то ночью схватили люди в форме и, конечно, убили. Магомед выразительным движением головы отказывается поддержать тему, когда я спрашиваю о тех, кого взял в заложники Ахмад-Хаджи; и я знаю об этом не больше того, что рассказывали тогда в чеченских кругах. Второй брат Магомеда, Умар, министр здравоохранения, который в соответствующие годы всегда представлял Масхадова за границей, публично разоблачил его как предателя; спустя несколько месяцев после гибели Кадырова-отца Рамзан представил Магомеда, который дал подписку о невыезде и жил вместе с Шаа Турлаевым в Центорое, Анне Политковской; ходили разные грязные слухи, говорили, что Рамзан, стремясь добиться его преданности, заставлял Магомеда пытать боевиков – в присутствии Рамзана, – как было принято в те годы. Осенью 2005-го состоялся выход Магомеда на политическую сцену; он баллотировался в чеченский парламент от списка СПС, правой оппозиционной партии, возглавляемой на федеральном уровне Анатолием Чубайсом и Борисом Немцовым. Я истолковал этот выбор как тайное проявление оппозиционности, но Магомед развеял мои иллюзии: «Я намеревался сказать много хорошего об этой партии. Но, когда я стал депутатом, понял, что Чечня их не интересует. И тогда я их покинул, а вновь занялся политикой, когда вступил в “Единую Россию”». Его публичные разногласия с Рамзаном, разумеется, касаются лишь второстепенных вопросов, однако Магомед соблюдает дистанцию: «Если честно сказать… я очень редко бываю у него. Когда какой-нибудь человек приходит ко мне; например, у него есть сын, который хочет вернуться домой из леса; этот человек просит организовать встречу с Рамзаном, и я организую ее… Последнее время я три-четыре месяца не был у президента». Для него от идеи Ичкерии уже ничего не осталось; у тех, кто по-прежнему убегает в леса, «нет идеи… Лозунг у них такой: “До последнего мунафика [30] , до последнего кафира [31] воевать”. А вот я их не понимаю… Сегодня в Чечне любой человек может идти в мечеть. Сколько хочешь – молись, сколько хочешь – намазы [32] делай. Никто тебе не мешает. В каждом селе – несколько мечетей, имамы, имаматы. Никогда не было такой свободы для ислама, даже при Ичкерии… В лесу, наоборот, трудно за ислам бороться. Я же там был, я знаю, как там трудно. Я последние пять лет на войне там жил. Ну, конечно, сложно… Мне этих ребят очень жалко, – добавляет он чуть позже. – Потому что я знаю, что, если он трус, слабый, не мужественный человек, он не пойдет в лес. Он пропадет там. Эти люди, которые там гибнут – а их там много, – как из золота. Мне их жалко. Я их не виню. Ненавидеть их тоже я не могу. Просто они пропадают без идеи, вот так, ни за что. Когда я выступаю, я открыто говорю: “На вашем месте я пришел бы домой. Если завтра вы нам будете нужны, вы не будете нам помогать, потому что, может, завтра, послезавтра вас не будет. Приходите домой. Подождите, потому что это все еще не закончено. Никто не знает, что будет завтра”».