Чечня. Год третий

Ведь именно шариат – в той или иной форме – образует сердцевину этого замысла. Сколько бы Рамзан и его муфтии ни притязали на традиционалистский дискурс, у него только одно имя – шариат. И Мирзаев, и Куруев заседали в Верховном шариатском суде при Масхадове, а Куруев – подобно почти всем его коллегам – учился в Египте в общей сложности восемь лет. По мере того как он излагал мне свою религиозную программу, мне становилось все труднее отличать ее с теологической точки зрения от той, что проповедует на YouTube Доку Умаров или его новый идеолог, новообращенный бурят, назвавший себя шейхом Саидом. Само собой разумеется, существуют очень важные «технические» различия – например, зикр , культ мертвых и отказ собратьев по религии вести джихад против России (по крайней мере это явствует из публичных выступлений). «Все, что мы тогда хотели, – это то, что у нас сейчас есть», – заявил мне Умар, вернувшийся из Лондона бывший полевой командир, который теперь восхвалял Рамзана и шариат. Я слышал ту же самую фразу от Куруева, которую тот отчеканил с убежденностью. Но, как я уже говорил, трудно судить, до какой степени они искренни. Как-то, еще будучи в Грозном, я проинтервьюировал Ахмад-Хаджи Шамаева, бывшего муфтия Чечни, замещенного Мирзаевым; тогда Шамаев разразился речью, очень похожей на речь Куруева. В один из моментов беседы, когда Шамаев объяснял мне, что «без политики Рамзана половина чеченцев ушла бы в лес», он прервался, чтобы бросить несколько слов по-чеченски моему шоферу, который молча его слушал. «Ты знаешь, что он мне сказал?» – поведал мне, смеясь, этот последний после того, как мы расстались с Шамаевым. «Теперь надо говорить так. Если я не буду этого говорить, меня уведут туда ». Под туда , разумеется, имелся в виду Центорой. Ведь муфтии тоже боятся Кадырова, даже если они убежденно хвалят его. Муфтий Мирзаев находится с Кадыровым в прохладных отношениях с весны [43] ; когда я был в Грозном в мае, вот уже больше месяца он не появлялся на телеэкране, а Рамзан, по сведениям, которые я услышал, даже публично побил его; если спросить – почему, то это уже другой вопрос, и некоторые говорят, что Мирзаева застали в сауне с девицами, а другие – что речь идет об истории с немалыми денежками, поди узнай.

Независимо от существующих разногласий по этому вопросу стремление ввести шариат или скорее неошариат в выборочных случаях: все это кажется мне реальным для теперешнего правящего класса Чечни. И вроде бы это особенно не волнует русских. Песков, пресс-секретарь Путина, несмотря на мои весьма конкретные возражения, только и делал, что повторял: «Шариат в России немыслим… Традиции, разумеется, более или менее могут использоваться». Тем не менее он признал, что вопрос шариата остается «обнаженным нервом в таком месте, как Чечня». Эта терпимость Москвы, сколь бы парадоксальной она ни казалась, совершенно понятна в свете истории отношений между Империей и ее мусульманскими подданными. Несколько лет назад я слушал лекцию Оливье Руа, который объяснил, что в России в отличие от Европы вопрос о радикальности ислама не ставился в религиозных терминах: дебаты касаются политического измерения, а не теологического содержания. «Русские мыслят только в терминах власти», – еще раз повторил он мне в недавнем телефонном разговоре. В историческом измерении, начиная с Екатерины Великой, выбор российской власти всегда состоял в опоре на мулл – хотя и фундаменталистов, но лояльных, против модернизаторов, потенциально подрывающих устои и даже настроенных против правительства. Анализ русских основан на вопросе о лояльности по отношению к власти, а не на содержании того, что проповедуется». Когда я спросил Пескова, как он определил бы радикального исламиста, он инстинктивно подтвердил анализ Руа: «Это человек, способный нарушать законы, заставляя других принимать его веру, или способный убивать ради этого людей, или с оружием сражаться за это… Он может совершать теракты». Веруйте во что хотите, но подчиняйтесь – такова идея Москвы.

Хвост лягушки