"Чего изволите?" или Похождения литературного негодяя

В этом мы без труда убедимся, вместе перечитав знаменитую пьесу А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты», написанную в 1868 году. Ее главный герой — молодой человек Егор Дмитрич Глумов — мог бы, наверное, стать духовным преемником Чацкого. Он умен, образован, хорошо видит ничтожность окружающих, остер на слово, жаждет деятельности, но не знает возможности — честной возможности! — применить свои способности. И что же? В отличие от Чацкого герой Островского все таланты употребляет не на борьбу с презираемым им обществом и «людской пошлостью», летопись которой он ведет в дневнике, а на то, чтобы приобрести расположение столпов общества, ибо от них зависит его будущность.

Глумов добровольно предает идеалы, которые отстаивал Чацкий, и переходит в стан его противников, совершая во имя своих корыстных целей двойное предательство: «Эпиграммы в сторону! Этот род поэзии, кроме вреда, ничего не приносит автору. Примемся за панегирики… Всю желчь, которая будет накипать в душе, я. буду сбывать в этот дневник, а на устах останется только мед».

Свой нравственный — вернее, безнравственный — выбор Егор Дмитрич делает совершенно сознательно, трезво оценив жизненную ситуацию и решив, что благополучие важнее принципов. Если Чацкий, увидев всю глубину пошлости и лицемерия тех, с кем встретился в доме Фамусова, и честно, хоть и непрактично, высказав свое мнение, уже не смог остаться и как-то ужиться («Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. Бегу, не оглянусь…»), то Глумов рассудил иначе. Он, подобно Загорецким, Молчалиным и Чичиковым, решил служить лицам. Вся разница в том, что для тех это было естественным состоянием, не отягощавшим ум и сердце, а ему пришлось переступить через себя. Но результат один, хотя хамелеонство Глумова и по природе, и по социальным последствиям страшнее невинного желания «и награжденья брать, и весело пожить».

Каков же исходный пункт этой подлости от ума и каковы цели циничного расчета? Глумов сам точно ответил на эти вопросы в разговоре с матерью, которая, как и родители Алеши Молчалина и Павлуши Чичикова, оказалась достойной такого дитяти. «Маменька, — прямо заявил ей Егор Дмитрич, — вы знаете меня: я умен, зол и завистлив: весь в вас. Что я делал до сих пор? Я только злился и писал эпиграммы на всю Москву, а сам баклуши бил. Нет, довольно. Над глупыми людьми не надо смеяться, надо уметь пользоваться их слабостями. Конечно, здесь карьеры не составишь — карьеру составляют и дело делают в Петербурге, а здесь только говорят. Но и здесь можно добиться теплого места и богатой невесты с меня и довольно. Чем в люди выходят? Не все делами, чаше разговором. Мы в Москве любим поговорить. И чтоб в этой обширной говорильне я не имел успеха! Не может быть! Я сумею подделаться и к тузам и найду себе покровительство, вот вы увидите. Глупо их раздражать — им надо льстить грубо, беспардонно. Вот и весь секрет успеха. Я начну с неважных лиц, с кружка Турусиной, выжму из него все, что нужно, а потом заберусь и повыше». «Помоги тебе Бог!» — отвечала Егору маменька, во всем способствовавшая его общественному восхождению и нравственному падению.

И он начал действовать. Первая жертва — Мамаев, богатый и самолюбивый барин, поучающий всех и вся. С ним Глумов — неопытный юноша, жаждущий мудрого совета и жизненного наставления. Хитростью заманив Мамаева в свою квартиру, Глумов на наших глазах расчетливо разыграл сцену, ставшую началом его карьеры. «Я глуп», — предварил он признанием свои жалобы на жизнь и попал в точку, ибо собеседник тут же сел на любимого конька: «А ведь есть учители, умные есть учителя, да плохо их слушают нынче время такое». Дальше — больше. За любопытством последовало сочувствие.

«Мамаев. Ваше положение действительно дурно. Мне Вас жаль, молодой человек.

Глумов. Есть, говорят, еще дядя, да все равно что его нет.

Мамаев. Отчего же?

Глумов. Он меня не знает, а я с ним видеться не желаю.

Мамаев. Вот уж я за это и не похвалю, молодой человек, и не похвалю.

Глумов. Да помилуйте! Будь он бедный человек, я бы ему, кажется, руки целовал, а он — человек богатый; придешь к нему за советом, а он подумает, что за деньгами. Ведь как ему растолкуешь, что мне от него ни гроша не надобно, что я только совета жажду, жажду — алчу наставления, как манны небесной. Он, говорят, человек замечательного ума, я готов бы целые дни и ночи его слушать».

Какая сладость для старого и глупого сердца! Тут уж Мамаев, конечно, не выдерживает и говорит Глумову, что тот не так глуп, коли понимает подобные вещи. А узнав, что Глумов и есть его бедный родственник и что «человек замечательного ума» — это он сам, с нескрываемым удовольствием признается: «Ну, так этот Мамаев это я». Вот и развязка. Победа практически одержана, дело быстро доводится до нужного финала.