"Чего изволите?" или Похождения литературного негодяя

Интересный момент. Для Городулина Глумов…..вольнодумец, с кем он упоенно ругает стариков, Крутицкого и Турусину. И для Мамаева — свой: с ним обсуждаются причуды Крутицкого. И для Крутицкого Глумов — «из наших»: именно в их разговоре достается Городулину и Мамаеву с женой. Каждый, считая Глумова своим, бранит с ним других. И Глумов бранит тех, с кем только что улыбался и ругал иных. И в обоих случаях так искренне, так кстати — в полном соответствии с мнением собеседника.

Кстати, о вновь всплывшем и уже знакомом нам словечке «вольнодумец». Похоже, что сильные мира сего во все литературные времена едины в своем неприятии нового и независимого. Не случайно взгляды Крутицкого так напоминают охранительные монологи Фамусова, а Турусина почти повторяет грибоедовских старух: «До чего вольнодумство-то доходит, до чего позволяют себе забываться молодые люди!» Не исключено, что в ее представлениях каким-то образом отозвался общий глас гоголевских персонажей, возмущенных минутным гусарством Чичикова: «Разве может гусар благочестивым людям в видениях являться?»

Одним словом, интрига Глумову блестяще удалась. Он всем пришелся ко двору и должен был вот-вот окончательно войти в дружеский круг. Но… Случилось непредвиденное. Дневник Глумова, в котором он писал правду о своих благодетелях, сделался достоянием гласности. Обман, скандал, все возмущены! «Милостивый государь, — заявляет от их имени Крутицкий, — наше общество состоит из честных людей». Тут же и остальные подхватывают: «Да, да, да!»

Мы помним, что «родственники» Глумова тоже попадали в разные переплеты, но умели или надеялись выйти сухими из воды, ибо в главном никогда не переступали границы, отделяющей «наших» от «не наших». В общем-то не переступил и Глумов, хотя заявил в сердцах: «Но знайте, господа, что, пока я был между вами, в вашем обществе, я только тогда и был честен, когда писал этот дневник».

Да, он нарушил правила игры, но не настолько, чтобы оказаться по другую сторону баррикад. «Чем вы обиделись в моем дневнике? Что вы нашли в нем нового для себя? Вы сами то же постоянно говорите друг про друга, только не в глаза. Если б я сам прочел вам, каждому отдельно, то, что про других писано, вы бы мне аплодировали». Действительно, каждый из присутствующих наедине с Глумовым злословил о других и получал от этого удовольствие, что не мешало им держаться вместе, ибо «совершенная противоположность убеждений» была лишь внешней, не затрагивающей общие устои. Не покусился на них и Глумов. Он отнюдь не Чацкий! Разрыв с кружком Турусиной означает для него «всё»: потерю денег и репутации, — а это как раз те ценности, которые имеют первостепенное значение и для остальных. Следовательно, дело не в разнице идеалов и принципов, а в оплошности, которая в общем-то сродни промаху Молчалина: «На всякого мудреца довольно простоты». Молод еще, но это пройдет..

Он ведь не чужой, он свой, удобный и полезный. Это прекрасно знает сам Глумов: «Я вам нужен, господа. Без такого человека, как я, вам нельзя жить. Не я, так другой будет. Будет и хуже меня, и вы будете говорить: эх, этот хуже Глумова, а все-таки славный малый». Знают и остальные. По мере развития событий и врастания Глумова в общество «честных людей» степень понимания этого многократно увеличивается. Даже разоблачение отступника уже не может остановить сближения сторон — им, бесспорно, нельзя друг без друга: те, кому угождают, и те, кто угождает, созданы для одних дел, они ищут и находят своих. А потому строгий реалист Островский и кончает повествование о торжестве подлости и гибели ума на «оптимистической» ноте:

«Крутицкий. А ведь он все-таки, господа, что ни говори, деловой человек. Наказать его надо; но, я полагаю, через несколько времени можно его опять приласкать.

Городулин. Непременно.

Мамаев. Я согласен.

Мамаева. Уж это я возьму на себя».

И приласкают, и простят, и Глумов вернется, чтобы «награж-денья брать и весело пожить». Чацкого бы не стали возвращать: чужой; да он бы и сам не захотел: чужие. А как, вроде бы, похожи ситуации! Но только снаружи…

К сожалению, в глумлении над нравственными устоями человеческого бытия, когда ум, талант, знания приносятся в жертву благополучию, покупаются и продаются, персонажи Островского не одиноки. История нашей литературы не раз давала тому примеры. Давала их и жизнь. Вот один из недавних. Может быть, не самый яркий, но, как мы сегодня доподлинно знаем, весьма типичный. Из похождений уже знакомого нам Т. Д. Лысенко.

Ю. А. Жданов в 1941 году окончил химический факультет МГУ. Еще будучи студентом, интересовался философскими вопросами естествознания, проблемами генетики. В 1947 году он, сын всемогущего А. А. Жданова, был назначен заведующим Отделом науки ЦК ВКП(б). Внимательно изучив состояние и перспективы развития отечественной биологической науки, Жданов-младший, как человек самостоятельно мыслящий и образованный, убедился, что подлинной борьбы научных направлений нет — она подменена политиканством Лысенко и шельмованием действительно способных ученых.