"Чего изволите?" или Похождения литературного негодяя

Думаю, комментарий не нужен. Кроме, правда, одной оговорки, которую делает сам автор очерка: «Верноподданничество, фавориты — да, право, из нашей ли действительности эти понятия, попахивающие историческим нафталином? Увы — из нашей. У этой проблемы нет новосибирской или какой-то иной узкоместной прописки, она — распространена». Какие же мощные ростки у гнилого дерева, если они пробились сквозь толщу времени и плодоносят до сих пор! Статья ведь опубликована в конце 1988 года — на четвертом году перестройки. Видно, почва для роста все еще благодатна.

Немало лиц из числа приспособленцев-прилипал, которые способны пристроиться к любому прогрессу и даже забежать вперед, мы с вами, дорогие читатели, с помощью классики уже определили. И в жизни, и в литературе их, увы, гораздо больше. Тот же неистощимый Щедрин мог бы многократно умножить наши знания хотя бы о тех типах, что стояли у истоков нынешней «номенклатуры».

Жалея вас и себя, прошу все же согласиться еще на одну встречу, весьма, как говорят, актуальную именно сегодня. Понимаю, что подобные знакомства, пусть и в познавательных целях, претят порядочным людям и оставляют на душе горечь. Но знание действительно дает силу уму и крепость душе; переживание ведет к разрешению от бремени чувств, к очищению. Как говорили древние — к катарсису. Будем мужественны и пытливы.

Итак, откроем очерки Щедрина под названием «Господа ташкентцы». Впервые читатели познакомились с ними в 1869 году, открыв № 10 журнала «Отечественные записки». Отдельной книгой эти «картины нравов» были выпущены в 1873 году.

Сразу, вслед за писателем, оговоримся: к жителям географического Ташкента герои Щедрина отношения не имеют. Это — «имя собирательное», как и молчалины, глуповцы, помпадуры, пошехонцы… «Как термин отвлеченный, Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем. Если вы находитесь в городе, о котором в статистических таблицах сказано: жителей столько-то, приходских церквей столько-то, училищ нет, библиотек нет, богоугодных заведений нет, острог один и т, д., — вы можете сказать без ошибки, что находитесь в самом сердце Ташкента».

Несмотря на такой уклад городской жизни, истинный ташкентец, по Щедрину, — просветитель. «Просветитель вообще, просветитель на всяком месте и во что бы то ни стало; и при том просветитель, свободный от наук, но не смущающийся этим, ибо наука, по мнению его, создана не для распространения, а для стеснения просвещения. Человек науки прежде всего требует азбуки, потом складов, четырех правил арифметики, таблички умножения и т. д.,Ташкентец” во всем этом видит неуместную придирку и прямо говорит, что останавливаться на подобных мелочах — значит спотыкаться и напрасно тратить золотое время. Он создал особенный род просветительской деятельности — просвещения безазбучного…»

Думаю, вы уже догадались, кто был духовным отцом щедринских просветителей? Конечно, фонвизинский Митрофан, знаменитый недоросль. Писатель этого не скрывает. «Митрофаны не изменились, — убежден он. — Как и во времена Фонвизина, они не хотят знать арифметики, потому что приход и расход сосчитает за них приказчик; они презирают географию, потому что кучер довезет их куда будет приказано; они небрегут историей, потому что старая нянька всякие истории на сон грядущий расскажет».

Чего же они хотят? Как и Молчалины, только одного: «Жрать!! Жрать что бы то ни было, ценою чего бы то ни было! Жгучая мысль о еде не дает покоя безазбучным; она день и ночь грызет их существование. Как добыть еду? — в этом весь вопрос. К счастию, есть штука, называемая безазбучным просвещением, которая ничего не требует, кроме цепких рук и хорошо развитых инстинктов плотоядности, — вот в эту-то штуку они и вгрызаются всею силою своих здоровых зубов…»

Чувствуете сходство? Для Молчалина точка всеобщего отсчета — его маленький мирок с тарелкой щей и куском пирога, ради сохранения которого он сделает все. Митрофан, а за ним и «господа ташкентцы» тоже для этого на все готовы. Но в отличие от тихих Молчалиных эти приспособленцы непоколебимо уверены в своей талантливости и непогрешимости, готовы в первую очередь на на дикие свершения. Только пусть прикажут. «Куда угодно, когда угодно и всё что угодно» — вот их принцип.

"Кто, кроме Митрофана, лого вечно талантливого и вечно готового человека", спрашивает себя и нас писатель, имеет неистребимый вкус к любым разрушениям и искоренениям? Никто, ибо здравый смысл противится бездумным переменам и нововведениям, совершающимся ради них самих. А для Митрофана и его последователей, ни в чем не сомневающихся, «не существует даже объекта движении и исполнительности, а существует только само движение и исполнительность». Прикажут и все будет сделано: «Налетел, нагрянул, ушиб а что ушиб? он даже не интересуется и узнавать об этом…»