Чехов и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

То, что Мейер оказывается единственным человеком, приходящим в гости к Рашевичу, в то время как все знакомые Рашевича отвернулись от него из-за его ядовитого характера (называя его за спиной жабой), свидетельствует о наивности Мейера, которую можно объяснить тем, что он, как Чужой, или аутсайдер, не читает коды новой ему культуры и среды. Примером тому служит удивительное особенное восприятие Мейером дома Рашевича, в котором он видит домашнее тепло. Скорее всего он видит то, что ищет, и сам факт этой потребности в семейственности тоже маркирует Мейера как крипто-еврея. Вспомним описание еврейской семьи в «Степи» Чехова, где еврейская семья показана как многодетная и исключительно родственная — даже русский мальчик Егорушка получает пряник от по-матерински к нему расположенной хозяйки корчмы. (Именно семейственность и теплота отношений в еврейской семье были поставлены современником Чехова и коллегой по «Новому времени», Василием Розановым, в основу его миссии пола)[377].

Что же послужило предметом оскорбления Мейера, что вдруг отрезвило его и заставило удалиться с тем, чтобы уже никогда не вернуться в усадьбу? Причиной оскорбления Мейера является доктрина Рашевича, которая кладет в основу социальных и классовых различий биологическое и расовое обоснование. Таким образом, вопросы класса и сословий подменяются вопросами генетическими, где терминология из модных теорий о дегенерации сочетается с доморощенными категориями, как «белая кость», кровь, и т. д. Именно этот неожиданный оборот, который принимают разглагольствования Рашевича, и служит причиной ретирования Мейера.

Разговоры об упадке российской культуры подводятся к выводу о том, что источником ее разрушения является бескультурная и малообразованная разночинная масса, которую Рашевич называет «чумазыми». Однако скоро становится понятно, что так называемый Чумазый — это не классово-социальная категория, а биологическая и генетическая, и в тот момент, когда Мейер понимает смысл понятия Чумазый, он испытывает чувство неудобства и негодования.

Проиллюстрируем наши выводы набором разглагольствований Рашевича. Рашевич объявляет себя дарвинистом, и выдвигает доктрину, саму по себе для начала не обидную для Мейера.

Для меня не подлежит сомнению, что если какой-нибудь Ричард Львиное Сердце или Фридрих Барбаросса, положим, храбр, великодушен, то эти качества передаются по наследству его сыну вместе с извилинами и мозговыми шишками…. и если он женится на принцессе, тоже великодушной и храброй, то эти качества передаются внуку и так далее, пока не становятся видовою особенностью, не переходят органически, так сказать, в плоть кровь и плоть. (397)

В этих рассуждениях Рашевич начинает пользоваться такими словами, как «белая кость» и «черная кость», и переходит к выпалам против «кухаркиных детей» и «чумазых». Сам это ряд — «кухаркины дети и чумазые» говорит о том, что они не взаимозаменяемы, что чумазый несет в себе содержание, отличное от классового понятия кухаркиных детей, в котором Мейер, как и любой чуткий читатель, узнает сигналы, указывающие на этническое различие. Чумазый фонетически схожей с Чужим, и это слово в его употреблении в XIX веке означало «черный и грязный» (614) по словарю Даля[378]. Известно, что еврей в российской культуре, согласно существовавшим этническим стереотипам, воспринимался именно как черный, и эта расовая характеристика так же совмещалась с понятием о физической и духовной грязности евреев. Последнее связано с народными представлениями о евреях как о потомках Иуды, продавшего Христа[379]. Что касается стереотипа о физической неопрятности евреев, то сам Чехов использовал его в рассказе «Степь», где и воздух, и помещение, и постель евреев-хозяев трактира, характеризовались дурным запахом и неубранностью.

Рассуждения о Чумазом приобретают все более конкретный характер, где набор стереотипов и обвинений, выдвигаемых против еврейства в современном российском дискурсе, подан довольно выпукло и должен был опознаваться современниками. Обвинения связаны с ситуацией новой мобильности еврейства, покидающего черту оседлости и вступающего в культурные слои российского общества, но наиболее интересная тема нападок связана с генетическими характеристиками субгруппы:

(…) как только чумазый полез туда, куда его раньше не пускали — в высший свет, в науку, в литературу, в земство, в суд, то, заметьте, за высшие человеческие правила вступилась сама природа и первая объявила войну этой орде. В самом деле, как только чумазый полез не в свои сани, то стал киснуть, чахнуть, сходить с ума, и вырождаться, и нигде не встретите столько неврастеников, психических калек, чахоточных и всяких заморышей, как среди этих голубчиков. (398)