Чехов и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Насколько тип Сусанны Моисеевны (или Евдокии Эфрос) находился в соответствии с глубинной душевной и художнической потребностью Чехова, свидетельствуют его дальнейшее творчество и жизнь, точнее, их переплетение. На Эфрос Чехов не женился. Герой его пьесы «Иванов», написанной всего через несколько месяцев после «Тины» (1887)[368], женатый на еврейке Саре, актрисе, говорит: Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. (9. 225–226)

Противопоставление евреек, психопаток и синих чулков — заурядному, серенькому откровенно самоиронично, лишает совет смысла и говорит о чем-то ином. О чем? Сам Чехов женился в конце жизни на женщине незаурядной, яркой, энергичной, актрисе. Была она, кстати, длинноносой и играла на сцене чеховскую Сару. В период жениховства он шутливо и с нежностью называл ее «жидовочкой» (см. письма к О. Л. Книппер от 14 декабря 1900 и 7 марта 1901), хотя была она немецкого происхождения. Как будто помимо воли, шутка повторялась, несмотря на то, что была не по вкусу адресату: «Это я только пошутил, сказавши, что Вы похожи на портрете на евреечку. Не сердитесь, драгоценная» — оправдывался Антон Павлович (14 февраля 1900) [СЕНДЕРОВИЧ (I) С. 342–383].

Сендерович С. Дополнительные размышления (из статьи «Вишневый сад» — последняя шутка Чехова)

Скептик скажет: А какое дело нормальному читателю до такого чтения? Не слишком ли далеко оно заходит? Вправе ли мы привлекать частные письма писателя, которые он не предназначал для читателя и никак не рассчитывал на то, что они ему могут быть известны?

Нужно ли заглядывать, так сказать, за текст? Не обязаны ли мы ограничиться самим текстом, не привнося ничего извне? — В том-то и дело, что читать художественный текст, не привнося внетекстового материала, попросту невозможно. Художественный текст в отличие, скажем, от научного изобилует пробелами, которые мы должны заполнять, обращаясь как к нашему личному опыту восприятия упоминаемых предметов, к нашим собственным ассоциациям и воображению, так и к нашим знаниям языка и стоящих за ним культурноисторических реалий; и если они недостаточны, то нужно обратиться к компетентным источникам, а иначе адекватного чтения не получится. Сегодня историческое расстояние настойчиво напоминает о том, что без понимания языка пушкинской эпохи и его культурных коннотаций чтение Пушкина бессмысленно. Чтобы понимать писателя, читатель должен располагать знаниями о его эпохе. Но можно ли остановиться на эпохе и сказать, что знания о самом писателе не нужны? Наверно даже скептик согласится, что знать кое-что и о писателе полезно для его понимания. Герой «Евгения Онегина» без его vis-à-vis, фигуры автора, окажется непонятным, и «Памятник» Пушкина вряд ли прозвучит. Тогда вопрос смещается к тому, где следует остановиться в этом отношении? Как дозировать допустимое внесение наших знаний об авторе в понимание его текстов? Можно ли сказать, что достаточно внешних биографических данных, а уж во внутреннюю жизнь писателя нечего лезть? Но границы между знанием интимного мира писателя и всеми остальными знаниями о нем и его эпохе на самом деле провести невозможно: как показал Р. О. Якобсон, один комплекс мыслей, чувств и образов связывает «Медный всадник», посвященный историософской проблеме, и «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем», стихотворение, посвященное глубоко интимным переживаниям. Мы так или иначе читаем за текстом; вопрос только в том, что мы проецируем в затекст — привычки, клише и банальности или знание писателя, его жизни, его эпохи.

«Нормальный читатель», на которого сошлется скептик, это не что иное, как идеализированная неадекватность. Вопрос о том, что важнее — то, о чем автор пишет с очевидностью, или то, что в его тексте неочевидно, — не корректен. Сегодня, кажется, никого не нужно убеждать что мир, представляемый художником — это мир художника, и, следовательно, он его центр. И все же глубинное чтение слишком часто наталкивается на недоверие. Это нормальная инерция: глубинное чтение не может не идти против привычного и упрощенного. Но таково дело читающего художественную литературу как вопрос, как задание, а не данное (на языке невельского кружка философов).

Что до читателя, то он вправе выбирать по своему вкусу, как далеко ему идти в своем чтении. Одному достаточно того, что писатель изобразил. Исполать ему! Другому важно понять, что же тот выразил в своем произведении, как отразился в нем сам писатель. Да ведь дело может обстоять и так, что последнее было и для самого писателя важнее. Словом, возможен читатель, которому хочется понять текст, созданный писателем, как реализацию его намерения. На такого читателя и рассчитано наше чтение [СЕНДЕРОВИЧ (I). С. 419–418].