Чехов и евреи. По дневникам, переписке и воспоминаниям современников

Что касается второго, зашифрованного плана рассказа, то введение демонологического подтекста, который выражен постоянным присутствием темной тени, которую отбрасывает хозяин усадьбы, служит выражением моральной и политической позиции Чехова к вопросу о набирающем силу российском шовинизме. Чехов, еще сотрудничающий с «Новым временем» во время написания рассказа, скорее всего прибегнул к языку демонологической традиции как шифру, необходимому ему для сохранения экономически выгодных отношений с редакцией «Нового времени» и с А. С. Сувориным, в частности,[372]. То, что фигура Рашевича пародийна, будет показано ниже, теперь же следует обратиться к расшифровке образа Мейера как крипто-еврея. Только прочтение этого образа как инородца помогает оценить силу чеховской иронии и полемичности его позиции в вопросе о славянофильстве, российском шовинизме, и классовых и расово-этнических различиях.

3

После впечатления, созданного первой сценой, следующий знак-указатель на инородность гостя Мейера — его немецко-еврейская фамилия. Оставленная без имени и отчества, фамилия героя является примером намеренной мистификации. По фамилии Мейер может быть обрусевшим немцем, или крещеным евреем, или евреем, который сам избегает упоминания своего имени и отчества, так как именно они могли бы сорвать маску и обнажить его этническое происхождение[373]. Мейер может также быть и именем, при этом типичным еврейским именем, что дополнительно усиливает аспекты мистификации этнической принадлежности героя, создает ситуацию двусмысленности. Известно, что Чехов собирал еврейские фамилии, записывая их в своей «Записной книжке», и его особенно интересовали смешные еврейские фамилии, как Перчик, Чепчик, Цыпчик, но в случае фамилии Мейера именно се амбивалентность свидетельствует о том, что Чехов шифрует Мейера как крипто-еврея[374].

Тот факт, что в сцене первого ознакомления читателя с Рашевичем и Мейера именно Мейер сидит на турецком диване, да еще в весьма несветской позе — поджав под себя ногу, как бы по полутурецки, также является тропом, который отождествляет Мейера с этническим, в данном случае азиатским, мотивом. Вспомним, что в «Палате № 6» (1892) еврей Мойсейка сидит на кровати по-турецки, поджав под себя ноги. Эта азиатская поза маркирует еврея как пришельца из далеких экзотических земель, и имеет в себе корни как в романтической традиции европейской культуры, обозначенной как Ориентализм, а также и в работах предшественников Чехова в русской литературе, Гоголя с его контаминацией еврейского и турецкого, и Достоевского, создавшего Исаю Бумштейна в «Записках из Мертвого Дома», сидящего на нарах в экзотических ритуальных одеяниях.

Мейер сразу представлен Рашевичем как юрист: «вы — юрист», — говорит Рашевич своему гостю (395), и эта профессия, ставшая именем нарицательным по отношению к профессиональным евреям в двадцатом веке, в 1870-е годы наряду с медициной была одной из самых желаемых профессий среди еврейской молодежи[375]. Именно в те же годы, когда еврейская молодежь устремилась в юриспруденцию и медицину, дающие возможность вырваться из гетто, сам Чехов поступил в университет, в чем видел способ вырваться из косной мещанской среды. Чехов вступил в образованное сословие и культурное общество через приобретение медицинской профессии, среди его сокурсников были студенты-евреи, как и он сам, выходцы из провинции, Юго-Западного края и черты оседлости, и ему был и понятен, и известен путь достижения социальной мобильности через выбор ходовой профессии. Во время написания рассказа «В усадьбе», к середине 1890-ых годов, евреи уже вступили в юридическую профессию. Фонетическое созвучие слов «еврей» (jevrej) и «юрист» [jurist], (на котором построен известный в 1990-ые годы в постсоветской России каламбур о политическом деятеле Владимире Жириновском о его отце-юристе, т. е. еврее), является еще одним дополнительным приемом мистификации Мейера и подачи его как крипто-еврея. Чехов, как отмечает исследователь, обладал исключительно тонким языковым слухом[376].