Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Дети усваивают социальное поведение, внимательно наблюдая за поведением родителей [Bogdan 2000: 120]. Вникая во внутрисемейную политику, они учатся учитывать мнения других и овладевают, по выражению Богдана, «метасемантической интерпретацией» [Там же] – начинают представлять себе ход мысли других. Это влечет за собой следующие стадии «метаментальности»: осознание того, что другие думают иначе, умение смотреть на вещи с их точки зрения, в том числе понимать, как они видят самих себя, воссоздание мотивов чужого поведения и использование этих умений для репетиции собственных будущих действий – обычно на основе самоинтерпретации [Там же: 134, 145]. Это то, на что в большей или меньшей степени неспособны аутисты. По тем же причинам они не могут адекватно воспринимать повествовательную художественную литературу[77].

Весьма уместно, что все это передано в романе: ведь литература содержит в себе множество свойств, отсутствующих при аутизме, как будто служит его почти зеркальной противоположностью. Повествовательная художественная литература основана на сопереживании – как раз на том, чего в первую очередь не хватает аутистам. Отметим, что эмпатия значительно облегчает нашу способность учиться как друг у друга, так и у писателей. Сугияма предполагает, что существует «обратная связь между повествованием и теорией разума», и утверждает, что нарратив – это «средство хранения и передачи информации», из которого можно почерпнуть значительную социальную и «метаментальную» мудрость [Sugiyama 2005: 189, 191]. Богдан рассматривает нарратив как «реконструкцию множества сознаний» и, следовательно, «площадку для тренировки множества навыков», включая в первую очередь естественную психологию:

…повествование может постепенно видоизменить реконструкцию у ребенка, так что интерпретация из интуитивной, визуальной, эгоцентричной, персональной и локализованной превращается в абстрактную, разомкнутую, не обусловленную ситуативно и отображенную на общей сетке культуры. Представьте себе этот процесс как переход от интерпретации зримых людей, интерпретирующих других таких же людей в непосредственно доступных, ярко изображенных, привязанных к ситуации контекстах (раннее детство), через интерпретацию (практически бестелесных) сознаний, интерпретирующих другие (практически бестелесные) сознания в косвенно доступных или несколько более абстрактно изображенных контекстах (позднее детство), и далее к интерпретации не приписанных к субъекту и ситуативно не обусловленных мнений [Bogdan 2000: 156, 157].