Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Одним из убедительных признаков того, что самообман имеет биологические истоки, служит аффективное измерение. Внушение, подчинение и заблуждение относятся к эмоциональным процессам, которые доставляют нам удовольствие. Прозреть истину, узнать героя – все это вызывает катарсис. Эмоции – это механизмы, сформированные естественным отбором для того, чтобы вызывать определенные виды поведения. Потакая нашей склонности наделять кого-то харизмой, эволюция побуждает особь естественным и, следовательно, эффективным образом подчиняться тому, кто кажется сильнее. Таким образом, Благодетель во многом прав, когда, подобно Великому Инквизитору Достоевского, говорит: «…о чем люди… молились, мечтали, страдали? О том, чтобы кто-то сказал им раз и навсегда, что такое счастье, а затем приковал их к этому счастью» [282].

Казалось бы, иллюзии биологически невыгодны, выражаясь языком эволюционистов, неадаптивны, и поэтому не могли возникнуть в результате естественного отбора. В первую очередь это время и силы, явным образом потраченные впустую на нечто несуществующее. К тому же неправильная оценка факторов окружения попросту опасна. И все же иллюзии и мифология получили развитие. Более того, по имеющимся данным, их влияние на людей только усиливается. По словам Л. Тайгера, мифология – это не только пережиток нашего эволюционного прошлого, но и растущий фактор будущего. Так, Тайгер утверждает:

Homo sapiens самонадеянно предполагает, что эволюция нашего мозга породила повышенную способность к рациональному, техническому и логически упорядоченному мышлению, а вовсе не к путанице, «океаническим чувствам», личным недостаткам и общественному эгоизму. И все же, по сути, прямым следствием добавления в мозг кортикальной ткани – и постоянной эволюции подкорковых центров — стала повышенная способность создавать иллюзорные представления (цит. по: [Pettman 1981: 175]).

Д. Бараш полагает, что социальные иерархии развиваются тогда, когда проигравшему в борьбе за лидерство выгоднее остаться в группе на подчиненном положении, чем сделаться разбойником-одиночкой. Проигравший лучше впишется в социальную структуру, если сумеет убедить себя, что это в его интересах, что таково естественное положение вещей. Лучше, чтобы индивид подчинялся добровольно и естественно. Бараш заключает:

…несмотря на наш хваленый интеллект и вечные заявления о личной свободе и независимости, люди проявляют тревожную склонность принимать подчиненные роли <…>…возможно, в результате отбора мы приобрели определенную степень послушности и внушаемости [Barash 1977:246].

Р. Петтман высказывает беспокойство, что повышенный интеллект не обязательно сделает представителей социального вида счастливее [Pettman 1981: 129]. Поскольку конформисты в целом устраиваются в жизни лучше, чем мятежники, в некоторых обстоятельствах, когда меньше знаешь, не только лучше спишь, но и получаешь адаптивное преимущество.

Биологи полагают, что язык (помогающий, помимо прочего, обманывать), религия, лидерство, а следовательно, харизма, миф – все это появилось примерно тогда же, когда замедлился рост мозга. Примечательно, что это было как раз в то время, когда группы охотников-собирателей начали объединяться в племена, – около 25 000 лет назад. По мере того как размеры сообществ перерастали рамки родственного альтруизма, росла и необходимость регулировать взаимный альтруизм. По словам М. С. Сугиямы, «одним из основных факторов давления отбора на людей [были] сами люди» [Sugiyama 1996: 411]. Появилось больше обманщиков, которых нужно было выявлять, и соперников, чтобы их подавлять. Тогда-то и возросла наша потребность в вождях, нужных хотя бы для того, чтобы поддерживать общественный порядок.