Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Все это отразилось на потреблении нами художественной литературы, в том числе «Мы». Сегодня у нас практически отсутствуют мегамифы – и не потому, что эта форма отмерла, – напротив, их так много, что ни один не становится первостепенным. Сегодняшний среднестатистический читатель романов и любитель кино воспринял гораздо больше мифов, чем его первобытный собрат. Процесс мифологизации усиливается, а не ослабевает, но сейчас в нем идет острая внутренняя конкуренция. Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что художественная литература – это по большей части вымысел, но тем не менее значительная часть наших жизненных переживаний тратится на тексты и другие иллюзии. А там мы сталкиваемся с рядом тех же факторов, благодаря которым порождаются мифы. Мы предпочитаем, чтобы нам предоставляли более простую моральную дихотомию, ограниченный набор действий, и потому подчиняем свою волю приказу автора, бога текста, пусть и не всемогущего. Временно сосредотачиваясь на том, что от нас требуется, мы в этот момент верим, что слова действительно что-то значат, что они важны. Одна из радостей чтения – это ощущение того, что роман вас «захватил», что вы, по сути, прониклись его идеологией, подчинились его ограничениям. Мы любим наши иллюзии настолько, что готовы их покупать.

6. Биология ереси

К счастью, на этом все не заканчивается. Д-503 предпочел было полностью покориться Единому Государству, но, передумав, отказался от Операции по удалению фантазии. Семя сомнения уже посеяно, а это приведет к тому, что в конце тридцать девятой записи иллюзия будет разрушена. Естественный отбор создал противовес чрезмерной идеологической обработке.

Э. О. Уилсон предупреждает, что религии, по сути мифы, которые скрепляют социальную ткань, не должны быть чересчур косными [Уилсон 2015: 276]. Как мы уже отмечали, такое общество было бы уязвимо для любых изменений среды и рано или поздно оказалось бы на свалке истории. Замятин мог этого не знать, но у его перифраза Вольтера имеется и биологическое обоснование: «Еретики – нужны для здоровья; еретиков нужно выдумать, если их нет» [Замятин 1967: 251][21]. И действительно, так оно и было. Вместе с мифами и языком получила развитие склонность к иллюзии и обману. Равно как и меры по выявлению обмана и развенчиванию иллюзии. В конце концов, если конкурирующие особи представляют серьезную угрозу нашим генетическим судьбам, мы, вероятно, обречены участвовать в этой форме конкуренции. Нет такого закона, по которому в природе все должно быть как можно проще. В свою очередь, талант на этом поприще может сделаться личным идеалом и основой для мифологизации. И часто этот идеал воплощают художники.

В этой связи стоит напомнить, что героизм всех настоящих еретиков Замятина состоит в их способности воспринимать. Единственное, что кто-либо из них произвел, – это телескоп Галилея, сам по себе инструмент для чувственного восприятия. Они не созидают, а видят. Обратите внимание, что именно аспект восприятия Замятин подчеркивает в своей похвале Эйнштейну, преодолевшему интуитивный реализм – еще одну форму самообмана: «…ему удалось вспомнить, что он, Эйнштейн, с часами в руках наблюдающий движение, – тоже движется, ему удалось на земные движения посмотреть извне» [Замятин 2003–2011, 3: 177]. Без сомнения, это было не так просто понять до космической эры.