Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Свою мысль Шейн иллюстрирует призывом Д-503 воссоздать Н2О [247]. Ряд других исследователей выдвигает сходные аргументы в пользу того, что Замятин выступает за синтез рационализма и иррациональности, необходимый для формирования целостного человека, – синтез, больше похожий на то, что в нас заложено человеческой природой[34].

С другой стороны, в полном соответствии с моей гипотезой о том, что рациональное мышление и математические способности – поздний продукт эволюции, эти способности кажутся настолько чуждыми и отталкивающими, что читатели часто не желают вдаваться в подобные вопросы: они лишь бегло просматривают соответствующие фрагменты и видят только то, что предпочитают видеть. Это, если хотите, случай отрицательной харизмы. И большинство упомянутых научных комментариев сделано, можно сказать, мимоходом. То же касается повторного перечитывания, необходимого исследователю для научной публикации, – в результате читатели Замятина остаются при своем поверхностном, неверном понимании, уподобляясь Единому Государству, где ни одна из сторон не видит собственного несовершенства. Это может служить иллюстрацией к утверждению

Уилсона о том, что благодаря нашему эволюционному наследию «разум в ходе своего развития апробирует одни пути с гораздо большей предрасположенностью, чем другие» [Уилсон 2017:176]. Как предупреждает Уилсон, самые популярные пути обычно соотносятся с самыми частотными художественными темами и «они имеют тенденцию к конвергенции для формирования исключительной общности человеческой природы» [Там же: 178], так как внимание к этим явлениям обладало адаптивной значимостью. Сегодня математика чрезвычайно важна для многих профессий; к тому же она необходима любому человеку в таких делах, как подача налоговых деклараций, пенсионное планирование и инвестиции. Однако она привлекает так мало нашего внимания, что мы легко закрываем на нее глаза и/или обращаемся за помощью к технике. Это подтверждает наше предположение о том, что математика стала играть важную роль в нашей среде лишь недавно. С другой стороны, примерно на двухстах страницах романа Д-503 лишь единожды упоминает о том, как он и другие нумера «единомиллионно» пережевывают свою синтезированную пищу [147], зато этот эпизод цитируется почти в половине всех статей, посвященных «Мы». Еда, конечно, давно стала частью нашего коллективного опыта. Понятно, что она представляет собой «популярный» путь понимания текста.

И все же математика – часть нашей эволюционной истории, присущая исключительно человеку, – ни один другой вид знать не знает ни о чем подобном. Сегодня мыслители-эволюционисты считают культуру формой биологической адаптации, которая значительно ускорила для нас темп изменений, особенно в плане освоения новых условий жизни. Математика, в свою очередь, ускоряет культурные изменения. Но нить, связывающая ее с нашей генетической историей, помогает объяснить наше столь двойственное к ней отношение. Это позволяет Замятину использовать ряд математических понятий в явно положительном смысле, не опасаясь, что это вызовет отторжение.