Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина

Обширнейшие просторы, открытые для воображения неевклидовой геометрией и теорией относительности Эйнштейна, также показали, что логическая индукция может превзойти воображение [Там же: 476,553]. Как заметил Дж. Кантор, «сущность математики – свобода» (цит. по: [Там же: 474]. А. Н. Уайтхед писал: «Наука чистой математики в ее современных вариантах может быть представлена в качестве самого оригинального продукта человеческого духа» [Уайтхед 1990: 75]. Конечно, о математике достаточно часто говорят, как об искусстве, применяя такие понятия, как симметрия и красота, – так было и с открытиями Эйнштейна. Как и искусство, чистая математика предполагает своеобразный поиск некоей идеи «истины», применимой в универсальном масштабе. Дух открытий сочетается здесь с самовыражением. Кроме того, успехи в математике достигаются за счет приведения к высшему порядку разрозненных элементов – таковым М. Буш считает тешащую самолюбие формальную симметрию в великом произведении искусства [Bush 1967: 33].

Трудно найти лучший пример, чтобы показать, как культурная эволюция опередила биологическое развитие. По сути, математическое мышление настолько далеко выходит за границы, наложенные эволюцией на нашу интуицию, что такие современные научные концепции, как теория относительности и n-мерное пространство, едва ли доступны воображению. Ссылаясь на эти прорывы, Замятин косвенно призывал художников, следуя примерам Лобачевского и Эйнштейна, разрушать иллюзию классического реализма и прокладывать путь к бесчисленным неевклидовым пространствам, которые можно обнаружить в нашем сознании. Более того, в романе эта революция восприятия и служит образцом для восстания, которое в Едином Государстве должны произвести Мефи, а в сознании Д-503 – математические идеи. Замятин достигает этого, ссылаясь на различные аспекты математики, которые, как и неевклидова геометрия, ставят в тупик наше повседневное восприятие.

Конечно же, Замятин не ожидает, что непосвященный читатель поймет, каким образом Лобачевский доказал, что через точку, не лежащую на данной прямой, проходят по крайней мере две прямые, лежащие с данной прямой в одной плоскости и не пересекающие ее, даже будучи продолженными в бесконечность. В неевклидовых геометриях пространство осмысливается как несколько искривленное. Между тем Эйнштейн произвел аналогичный переворот в физике: он развеял традиционные представления о стабильном времени и пространстве, заменив их скоростью света в качестве единственной универсальной константы, а затем показав, как на траекторию движения луча влияет сила тяжести, а именно искривляет ее. Однако он при этом использовал разработанную в середине XIX века эллиптическую геометрию Б. Римана, в которой все прямые пересекаются, в отличие от гиперболической геометрии Лобачевского, Бойяи и Гаусса, предусматривающей множество непересекающихся, то есть параллельных линий. Как отметил Замятин, «очень прост Эвклидов мир и очень труден Эйнштейнов» [Замятин 2003–2011, 3: 179]. Примечательно, что аспекты неевклидовой геометрии и эйнштейновского пространства, к которым Замятин обращается в романе, обычно связаны с кривизной, бесконечностью и смещением плоскостей – как в многомерных бесконечных спиралях. По сути, границы восприятия даже авангардной литературы позволяют предположить, что повествование ближе к человеческой природе, чем математика. В конце концов, охотникам-собирателям хватало интуитивного понимания мира, которое примерно соответствует пониманию Евклида. За исключением требований отбора, эволюция имеет мало дополнительных стимулов для нашей адаптации к реальной Вселенной. «Человеческий разум, как мы видим, не оснащен маловажной с точки зрения эволюции способностью заниматься естествознанием, математикой, шахматами или другими развлечениями», – замечает Пинкер [Пинкер 2017: 387]. Естественный отбор вообще не располагает способами подготовить человека к будущему и к новым видам восприятия, которые он же и приносит.