Черная смерть. История самой разрушительной чумы Средневековья

Если Чипсайд, можно сказать, пульсировал кровавой энергией скотобойни, то закопченные закоулки столицы пульсировали суровыми ритмами индустриальной жизни. «Они просто сводят меня с ума своим грохотом»[614], – жаловался местный житель на кузнецов, которые наряду с кожевниками и красильщиками, мастерами по золоту и серебру производили бо́льшую часть столичной продукции. Тем не менее многие критикуемые за шум кузницы в действительности вносили важный вклад в жизнь Лондона: древесный уголь, древесина и новый битумный уголь, который они использовали в своей работе, приятно пахли, а зловонный лондонский воздух отчаянно нуждался в ароматных запахах. Санитарные условия в городе даже по средневековым меркам были ужасающими. Периодически река Флит, главная муниципальная сточная артерия, становилась непроходимой из-за отходов десятков уборных или частных надворных построек, которые выстроились вдоль берегов реки, словно стражи, страдающие недержанием, а выгребные ямы Лондона были настолько переполнены, что несчастный гражданин Ричард Рейкер реально утонул в одной из них[615]. Эдуард III жаловался, что «воздух в городе очень испорчен и отвратительно пахнет»[616]. Однако главная опасность лондонских отбросов заключалась не в самом запахе, а в том, что они привлекали зараженных крыс.

Рядом с Чипсайдом, самым оживленным местом в Лондоне, располагалась набережная реки Темзы. «В этот город купцы со всех стран под нашим небосводом с радостью причаливали на своих кораблях»[617] – и на этот раз летописец не преувеличил. Издалека ряды подъемных кранов, похожие на страусов, и корабли с высокими мачтами, устремленными в серое лондонское небо над гаванью, напоминали дремучий лес. Если подойти ближе, то можно было увидеть, что в зарослях этого леса сновали потные, грубые, сквернословящие грузчики, которые толкались вдоль доков, выгружая специи из Италии, вино из Гаскони, шелка из Испании, холстину из Франции, а также древесину, мех, железо и воск из Скандинавии. Ночью гавань меняла свой облик, становясь Королевством Крыс. Пока Лондон спал, тысячи голодных грызунов, подергивая мокрыми носами в прохладном ночном воздухе, покидали стоящие неподвижно корабли, перебирались через доки и бежали вперед, ведомые зловонными запахами спящего города.

В 1348 году направляющийся на юг путешественник пересек Лондонский мост, единственный мост через Темзу, и оказался за городом в Саутуарке, убогом маленьком пригороде, наводненном узкими улочками, небольшими мастерскими, мелкими воришками и сексом прямо в переулках. Когда в Лондоне был введен запрет на проституцию, столичные работники секс-индустрии переехали в Саутуарк, где их стали называть «винчестерскими гусями» в честь единственного архитектурного памятника города – парка епископа Винчестерского[618].

Другой крупный пригород Лондона, Вестминстер, находился примерно в полутора милях к западу от моста и был знаменит своим большим аббатством и Вестминстерским дворцом (резиденцией короля), а также тем, что был убежищем для преступников. С одиннадцатого века, когда деревня стала резиденцией английской короны, в Вестминстере случалось множество драматических событий, но, пожалуй, самое ужасное из них произошло в сентябре 1348 года, когда эпидемия устремилась в глубь Лондона из Бристоля и Оксфорда и вдоль побережья из Уилтшира и Хэмпшира. Можно представить себе, что происходило в сентябре того года в Вестминстерском дворце: вот Эдуард III и его министры с тревогой изучают карты, вот клерки яростно строчат приказы, вот посыльные спешат из одного кабинета в другой, а прибывающие всадники озвучивают последние новости из Хэмпшира, Бата и Винчестера.

Во время Великого мора административное руководство Англией не останавливалось. Королевские суды и казначейство оставались открытыми, сборщики налогов собирали налоги, а трудолюбивый король контролировал все вопросы, от ситуации с французами до повышения заработной платы, которую он заморозил в 1349 году, а потом снова в 1351 году. Однако первоначальная реакция Эдуарда на эпидемию никак не вязалась с его обычным бесстрашием. Сентябрь 1348 года застал короля в мрачном, задумчивом молчании. Вероятно, потеря принцессы Джоанны, которая умерла в начале этого месяца, тяжело сказалась на нем, но один английский историк, профессор Уильям Ормрод, считает, что изначально Эдуард и его министры недооценили опасность эпидемии. По словам профессора Ормрода, осенью правительство, похоже, перешло из одной крайности в другую: от апатии и безразличия к чему-то вроде паники. В декабре Эдуард уехал из города. Вскоре после этого он послал в Лондон за своими реликвиями и приказал отменить заседание парламента, назначенное на январь 1349 года[619].