Черная смерть. История самой разрушительной чумы Средневековья

Роберт из Эйвсбери, служивший клерком у архиепископа Кентерберийского, утверждает, что эпидемия «была настолько сильной [в Лондоне], что в промежуток между Сретением [2 февраля 1349 года] и Пасхой [12 апреля] на новом участке рядом со Смитфилдом почти каждый день хоронили более двухсот человек»[625]. Историк шестнадцатого века по имени Джон Стоу утверждает, что при его жизни на воротах кладбища висела следующая надпись: «Великая чума бушевала в 1349 году после Рождества Христова, это кладбище было освящено. Здесь было похоронено более пятидесяти тысяч погибших»[626]. Кладбище Смитфилд давно исчезло из-за городской застройки, но, даже если предположить, что Стоу предельно точно процитировал надпись на воротах, цифра в пятьдесят тысяч захоронений кажется поразительно высокой. Если предположить, что в средневековом Лондоне проживало сто тысяч человек – это, по современным оценкам, максимальное значение, – то с учетом числа погибших от чумы, захороненных на более чем ста обычных городских кладбищах, общий уровень смертности в Лондоне должен был бы составлять 65–80 процентов, что очень маловероятно. Если же предположить, что в Лондоне проживало шестьдесят-семьдесят тысяч человек – это, по современным оценкам, минимальное значение, то к августу 1349 года город должен был практически обезлюдеть.

Поскольку средневековая статистика часто сопровождалась невероятными полетами фантазии[627], вероятно, автор, писавший о чуме, имел в виду, что очень много людей было похоронено на Смитфилде. Согласно недавним оценкам, количество захоронений на кладбище составляло семнадцать-восемнадцать тысяч, а общий уровень смертности в Лондоне – двадцать-тридцать тысяч, причем тридцать тысяч – наиболее вероятная цифра. Если бы в средневековом Лондоне всего проживало семьдесят тысяч человек, то разумным показателем уровня смертности стоит считать около 50 процентов[628].

Некоторые историки полагают, что чума в Лондоне, возможно, развивалась по образцу Авиньона – легочная форма зимой, бубонная – весной и летом, хотя неоспоримых свидетельств этого нет. Зато в средневековых источниках содержится информация о личностях некоторых умерших. В Лондоне Y. pestis, кажется, убивала по уравнительному принципу – она унесла жизни не менее двух архиепископов Кентерберийских, Джона Оффорда и его преемника Томаса Брэдвардайна, а также многочисленных членов королевской семьи, включая королевского врача Роджера де Хейтона и своенравного охранника принцессы Джоанны, Роберта Буршера, который увернулся от чумы в Бордо, но умер от нее в Лондоне. В припадке антипрофсоюзного безумия эпидемия забрала жизни руководителей многих влиятельных торговых гильдий города, среди них восьми сотрудников из артели закройщиков, шести сотрудников из артели шляпочников и четырех сотрудников из артели ювелиров.

От чумы умерли также двадцать семь монахов Вестминстерского аббатства, но их могло бы быть и двадцать восемь, если бы вспыльчивый и неприятный в общении аббат Саймон де Бирчестон не отправился в свое поместье в Хэмпшире, хотя и это было напрасно. Когда чума захватила прибрежную Англию, она остановилась в Хэмпшире и все же убила его.

В последние месяцы эпидемии Чипсайд опустел, в Шамблзе тоже едва ли было кого слышно, поскольку фермеры отказывались возить в столицу продукты из-за страха заразиться. В стране осталось так мало людей, что даже с учетом этого бойкота второму Всаднику Апокалипсиса, Голоду, едва ли было чем поживиться. Расчет подушного налога в размере 1377 человек показал, что население столицы после чумы составляло 35 тысяч человек[629].

Если бы эксперты взялись за изучение морального духа жителей Лондона, то они бы обнаружили, что он тоже резко упал. Джон из Рединга, вестминстерский монах, отмечал, что в годы, последовавшие за эпидемией чумы, священники, «забыв о своей профессии и правилах, вожделели все мирское и плотское»[630]. Генри Найтон замечал со злой усмешкой, что многие знатные женщины «растратили все свое имущество и теперь злоупотребляли телом»[631]. Подобный моральный упадок царил везде – и в постчумной Европе, и на Ближнем Востоке. «Цивилизацию, – отмечал мусульманский писец Ибн Халдун, – и на Востоке, и на Западе настигла разрушительная чума. Она поглотила много хорошего и стерла с лица земли все благодетели. Уровень цивилизованности упал вместе с убылью населения. Весь мир изменился»[632].