Черная смерть. История самой разрушительной чумы Средневековья

В Норидже, эпицентре несчастья, количество мертвых начало быстро превосходить количество живых. «Думаю о выживших, – пишет доктор Джессоп с легким оттенком преувеличения в викторианском духе, – которые пробирались [по] грязным переулкам, отступали в дверные проемы, чтобы пропустить телеги с мертвыми, [которые] толкали прокаженные и маргиналы»[645]. «Думаю, – продолжает он, – о городских кладбищах: вот из телег целый день выгружают трупы, бросают их в огромные ямы, готовые принять их, о зловонном запахе гниения, пульсирующем в воздухе, о [людях] спотыкающихся о разлагающиеся тела, постоянно дышащих зловонным ароматом смерти»[646].

Как и повсюду в Англии, в восточной ее части сохранялся общественный порядок, хотя и постапокалиптического беззакония было достаточно, чтобы согласиться с утверждением Г. Б. Нибура о том, что «во времена эпидемий звериная и дьявольская сторона человеческой натуры берет верх»[647]. Вероятно, самой лучшей иллюстрацией к словам Нибура является священник-однодневка Уильям, сбившийся с истинного пути священнослужитель, который шесть дней в неделю занимался грабежами, а на седьмой служил мессу[648]. Среди тех, кто столкнулся Уильямом-однодневкой, была Матильда де Годичестер, у которой он отнял в лесу Эппинг сумочку и кольцо. Позже Матильда заявила суду, что она была счастлива, что ей удалось сбежать. Также активно промышлял в постчумную эпоху аферист Генри Энни, чья специальность – схемы уклонения от уплаты налогов – пригодилась бы ему и в наши дни. Однажды в начале 1350-х годов Генрих появился у дверей Элис Бейкман, которая и сама не являлась образцом добродетели. Услышав, что Элис хочет избежать уплаты гериотского налога, или налога на смерть с унаследованной собственности, приятный на внешность Генри предложил обмен – свою одну из лучших схем налогообложения в обмен на одну из лучших дойных коров Элис. Генри получил свою корову, а Элис – план, как избежать налога, но, увы, – и, вероятно, вполне предсказуемо, – налоговые органы раскрыли обман, и Элис все же пришлось заплатить гериотский налог[649].

Уильям Сижд был столь же подлым, насколько Генри Энни был хитрым. К числу его преступлений относились кража труб с крыши одного умершего соседа, кастрюль и сковородок из дома другого умершего соседа и перенос границ фермы третьего умершего соседа с целью увеличения своего участка. Кэтрин Багси, которая тоже охотилась на мертвых, должна была умереть, по крайней мере, раз десять. Женщина занималась кражей одежды у умерших от чумы. Но когда ее арестовали при попытке украсть кожаную куртку, Кэтрин была абсолютно здорова[650].

После Юстиниановой чумы в шестом веке историк Прокопий заметил: «Независимо от того, случайно или по провидению, [эпидемия] определенно пощадила самых злых»[651].

Кажется, эта история повторилась и в Восточной Англии.

* * *

Мало какие аспекты изучения великого мора вызывают больше споров, чем вопрос о том, умирали ли священники в большем или меньшем количестве, чем остальное население в целом. Некоторые историки считают, что смертность среди священнослужителей была выше, потому что люди этой профессии были старше и, если они выполняли свои обязанности добросовестно, в большей степени подвергались риску. Другие же полагают, что, поскольку священнослужители лучше питались и имели более подобающее жилье, они могли умирать в несколько меньшем количестве, чем население в целом. Даже если мы будем придерживаться второй позиции, то уровень смертности среди служителей церкви в графстве Линкольн, к северу от Восточной Англии, был настолько высок, что общий уровень смертности в округе в 55 процентов был вполне реальным. В одном только городе Линкольне умерло 60 процентов получавшего жалованье духовенства. В деревне Кендлшу – 59 процентов, в Гарти – 56 процентов, в то время как в другой деревне, Манлейк, был один из самых высоких показателей смертности среди священнослужителей в Англии: поразительный 61 процент[652].

Несмотря на потери, понесенные духовенством, чума ослабила авторитет и престиж институциональной церкви. В некоторой степени это было побочным продуктом разочарования. На протяжении тысячи лет церковь позиционировала себя как представителя Бога на земле. Однако всеобщая эпидемия показала, что она бессильна и так же далека от Божьей милости, как и любой другой институт средневекового общества.