Черная смерть. История самой разрушительной чумы Средневековья

Когда в венецианские лагуны пришел май, груженные трупами караваны судов стали курсировать взад и вперед через неспокойное серое море к продуваемым ветрами островам Сан-Джорджо-д’Алега и Сан-Марко-Боккакаламе. Суда отвозили туда тела несчастных, собранных с улиц, каналов, из больниц и благотворительных учреждений. В награду за то, что они были гражданами государства, правившего «половиной и еще четвертью Римской империи», каждому умершему полагались могила, вырытая в полтора метра глубиной, возможность последний раз взглянуть на Венецию и молитва священника. Те же правила регулировали погребение в Сан-Эразмо, месте захоронения в материковой части города, расположенном в одном из самых известных районов современного города – Лидо.

К лету, когда отовсюду был слышен только плач скорбящих людей, общественный дух жителей города начал слабеть. Венеция постепенно превращалась в республику мертвых. 7 августа, чтобы избежать дальнейшего обострения упаднических настроений в городе, Большой совет запретил gramaglia, траурную одежду. Также прекратилась традиция возложения тел умерших перед родным домом для сбора пожертвований. Эта практика, популярная в бедных кварталах, считалась неприемлемой во время чумы. Была также введена в действие новая муниципальная программа помилования осужденных. Чтобы заполнить пустые каналы и улицы, были открыты тюрьмы, а муниципальные власти смягчили свою позицию в отношении возвращения долговых эмигрантов. Право на возвращение предоставлялось тем, кто был согласен выплатить пятую часть своей задолженности.

В Венеции были случаи массового бегства, но город изо всех сил препятствовал появлению беженцев. 10 июня, когда уровень смертности приблизился к шестистам умершим в день, власти выдвинули ультиматум отсутствующим на рабочем месте муниципальным служащим: вернуться на свой пост в течение восьми дней или лишиться должности.

Каффа часто упоминается как место, откуда инфекция проникла в Венецию[284]. Но если оставить в стороне вопрос о том, как именно экипаж смог выжить в столь долгом путешествии, напрашивается следующее умозаключение: если бы Каффа – или даже Константинополь – были источником инфекции, Венеция, расположенная на восточном побережье Италии, заразилась бы примерно в то же время или даже немного раньше, чем Мессина, а не месяцами позже. Наиболее вероятным источником инфекции является Рагуза (современный Дубровник), венецианская колония на балканской стороне Адриатики, которую посетил крымский флот в конце 1347 года[285]. Современники оценивают число погибших в городе в сто тысяч человек, но учитывая, что население Венеции составляет около 120 тысяч человек, очевидно, что уровень смертности был невероятно высок – почти сто процентов. Историк города Фредерик С. Лейн считает, что чума убила около 60 процентов жителей Венеции, примерно 72 тысячи человек, что тоже весьма немало[286].

Была одна вещь, которую не смогла сломить даже Черная смерть, – это чувство собственного достоинства венецианцев. Получив денежное вознаграждение за доблестные заслуги перед городом во время эпидемии, городской врач Франческо Римский заявил: «Я лучше умру здесь, чем буду жить где-нибудь еще»[287].

Волевая реакция венецианцев на Черную смерть доказывает точку зрения, изложенную в исследовании Disaster and Recovery Комиссии по атомной энергии США о термоядерной войне. В годы самой высокой смертности европейцы стали свидетелями ужасов, сравнимых с катастрофой в Хиросиме и Нагасаки, но даже в те моменты, когда смерть была повсюду и только дурак осмеливался надеяться на лучшее, тонкий налет цивилизации никуда не делся – иногда он держался из последних сих, но оставался на месте. Большое количество нотариусов, муниципальных и церковных служащих, врачей и торговцев продолжали работу, чтобы обеспечить деятельность правительств, судов, церквей и финансовых домов, хотя и не в полном объеме. Отчет по исследованию справедливо замечает: даже в самых экстремальных и ужасных обстоятельствах люди продолжают жить.

Центральная Италия, конец зимы – начало весны 1348 года

«В начале января [1348 года] из Румынии прибыли две генуэзские галеры, и когда экипаж появился на рыбном рынке, один человек заговорил с ними и тотчас же заболел и умер»[288].