Чернила меланхолии

У Паскаля была своя бездна, никогда его не покидавшая. –Увы! все лишь пропасть – деяния, желания, сны,Слова! и волосы мои встают на голове дыбом,Когда их то и дело обдувает ветер Страха.Вверху, внизу, повсюду глубина, песок,Безмолвие, ужасное и манящее пространство…На фоне моих ночей Бог своим умелым перстомРисует кошмар, многообразный и беспрестанный.Я страшусь сна, как страшатся большой дыры,Полной смутного ужаса, ведущей неведомо куда;Я вижу за всеми окнами только бесконечность,И мой постоянно мутящийся умЗавидует бесчувственности небытия. –О, если бы никогда не выходить из Чисел и Сущностей![656]

Бодлер говорит здесь о пространстве («ужасном и манящем»). Это то самое пространство, которое предстает перед нами во всех записанных сновидениях, рассмотренных выше. Добавим, что речь идет о пространстве-времени: бездна – это еще и неопределенный промежуток между жизнью, которой нанесен смертельный удар, и окончательной смертью; это промежуток между тем, что произносит жизни смертный приговор, и настоящей смертью. Промежуток расширяется до размеров вечности: «Заточен навеки в здании, которое вот-вот рухнет, в здании, которое точит изнутри тайная болезнь». Тревога порождается одновременным ощущением хрупкости жизни и необъяснимого промедления смерти. В этом открывшемся пространстве жизнь уже невозможна, но смертный покой еще недостижим. Отсрочка может принять форму доживания или же живой смерти: все уже покрылось трещинами, все знаки «предвещают» гибель, но обломки еще не раздавили сновидца; или, напротив, смерть уже наступила, но сознание упрямо сохраняется и после рокового мгновения.

В самом деле, если мы перечтем «Сон любознательного»[657], мы увидим, что самая болезненная отсрочка – промежуток между жизнью и смертью – приурочена здесь не к предсмертному мгновению, но к тому, которое наступает сразу после смерти и вместе с которым должно, казалось бы, прийти последнее откровение. Разумеется, перед нами литературное сновидение, созданное, возможно, под влиянием метафизических рассказов По и выстроенное ради юмористической концовки, проникнутой духом романтического разочарования. Самый очевидный вывод из этого стихотворения-басни глубоко кощунствен: замогильный спектакль, поставленный Богом, не оправдывает ожиданий. Впрочем, возможно извлечь из этого стихотворения и другой урок: сон ведет нас к смерти, но не приближает к «идеалу», не утоляет нашей жажды, обрекает нас на бесконечное ожидание:

Испытал ли ты, как я, сладостное страдание,Удостоился ли ты слов: «О! странный человек!» –Я должен был умереть. В моей влюбленной душеЖило желание, смешанное с ужасом, особая болезнь;Тревога и страстная надежда, без стремления к бунту.Чем больше песка высыпалось из роковых часов,Тем нестерпимее и пленительнее была моя пытка;Все мое тело отдалялось от привычного мира.Я был подобен ребенку, жадному до зрелищ,Ненавидящему занавес, как ненавидят преграду…И наконец мне открылась холодная истина:Я умер, как и ожидалось, и лучи ужасной зариОсвещали меня. – И что же? это все?Занавес поднялся, а я все еще ждал[658].