Черный Феникс Чернобыля

Окно их палаты выходило на госпитальный двор, упираясь в аккуратно посаженные саянские ели и образуя весьма скучный для молодых людей вид (пейзажем это не назовешь): согласимся, что подобная обстановка способствует размышлению, даже когда ты не один в палате, а начавшаяся в стране благодаря М. С. Горбачеву антиалкогольная компания практически исключала возможность для компанейского развлечения. В чем, наверное, и заключалась основная причина диалогов, зачастую затягивавшихся за полночь, двух молодых интеллектуальных собеседников – лейтенанта войск Гражданской обороны СССР и начинающего археолога. Благодаря собранности и профессиональным качествам руководства, не отступавшего от требований инструкции при ликвидации последствий подобных катастроф, Роман Беневоленский получил лучевую болезнь средней тяжести, а военнослужащие его взвода, отработав положенные минуты в свинцовых доспехах на расчистке четвертого энергоблока во вторую неделю после трагедии, все были отправлены по госпиталям и профилакториям, и его подразделение на время лечения фактически оказалось расформированным. Первых два дня в госпитале он ликовал от обилия свободного времени, не занятого процедурами; на третий день уже не знал, что с ним делать, сразу взяв первых два тома из собрания сочинений Герберта Уэллса и желая их перечитать, но тут, слава Богу, подселился в палату студент Галашко, в дальнейшем исправивший положение. Скрипучие уставные кровати их находились у старорежимного большого окна: молодой археолог лежал на правой из них головой к окну, тогда как лейтенант ногами к окну: в такой расстановке они хорошо видели лица друг друга. При открытой в погожую киевскую весну фрамуге им был нипочем и резкий лекарственный госпитальный запах. Галашко принес с собой две книги академика Бориса Рыбакова: «Язычество древних славян» и «Язычество Древней Руси»; затем с удовольствием прочитанные Романом Беневоленским.

Глеба завели буквально за полминуты перед утренним одиннадцатичасовым обходом (так что молодые люди не успели познакомиться), когда пожилая медсестра Ядвига Попелюшко зачитала перед начальником отделения подполковником Эдуардом Поплавко их имена и фамилии:

– Роман Владимирович Беневоленский.

– Глеб Владимирович Галашко, сын нашего Владимира Даниловича Галашко из штаба округа.

Медицинская процессия удалилась, когда студент Галашко нарушил воцарившуюся после нее тишину и искренне протянул не по чину первым руку лейтенанту:

– Вот и познакомились, за что большая благодарность Ядвиге Станиславовне. Кстати, первого русского святого мученика Бориса в крещении звали Романом.

– Раз так, то продолжу совпадения, Глеб! – бодро отпарировал лейтенант. – Я сын инженера-корабела из Сормово Горьковской области, а мои родители из города Тутаева Ярославской области, который до революции назывался Романовом-Борисоглебском и являлся некогда уделом ногайских мурз Юсуповых, ставших знаменитыми русскими князьями. И по отцу все мои предки священнослужители.

– Мне сказали, что чернобылец.

– Если угодно, раз так сейчас называют ликвидаторов, но не очень, в смысле с довольно легкой и безопасной для окружающих степенью облучения.

– Ну а я, прошу любить и жаловать, кроме того, что сын, студент третьего курса университета и начинающий археолог, антиковед, ученик нашего светила Петра Толочко. Специализируюсь на славянских древностях.

Кмиты-Чернобыльские из гербовника Бартоша Папроцкого.

Краков, 1578 год, с. 1183

Вечером того же дня лейтенанта одолевали головные боли и, вероятно, от всего сразу – впечатлений, лекарств, процедур, знакомства, помноженных на пьянящий воздух киевского мая. Глеб вызвался исцелить новоиспеченного товарища по палате, для чего достал кипятильник и, залив сырой водой двухлитровую банку, взялся нагревать ее содержимое кипятильником, благо родители снабдили его не только им, но и сахаром, добротным грузинским чаем с лимонами. Подобные вещи запрещались, особенно после отбоя, по соображениям противопожарной безопасности, но все прошло гладко, и Глеб насыпал добрую жменю чайного листа в прокипевшую несколько мгновений назад банку и, немного остудив, разлил коричневую массу по стаканам.

– Цвет как у выдержанного портвейна из Массандры, – заметил лейтенант, с трудом отрезав тупым столовским ножом два внушительных куска лимона себе и Глебу.

– А что был опыт?

– Еще какой. Сначала в Крыму летом по переходу в десятый класс, а затем в Костромском училище РХБЗ с одноклассниками. Это у меня родители простые сормовские инженеры, зато дед по материнской линии член-корреспондент Академии наук СССР в области диалектического материализма Федор Прокопьевич Богословский. Я понимаю, что звучит странно для потомков волжских священнослужителей, каковым является и он, ну уж как есть.

Беневоленский жадно отхлебнул большой глоток сдобренного плотным советским рафинадом чая с лимоном и, подождав пару минут, пока начала отпускать голова, продолжил:

– Видишь, Глеб, сейчас в Чернобыле штатная ситуация, случилась катастрофа и весь Союз пришел на помощь.