Черный Феникс Чернобыля

Стоит отметить, что могилевская шляхта относилась к Потоцким как к своим магнатам, поскольку город был основан в 1595 году молдавским господарем Иеремией Могилой, подарившим эти земли своему зятю брацлавскому воеводе Стефану Потоцкому (1568–1631). Юный магнат Ян Потоцкий происходил как раз от Андрея Потоцкого, каштеляна каменецкого и родного брата Стефана Потоцкого. Разумеется, об этом был хорошо осведомлен и Хаим Ткач Мураховский. Его ткацкая мастерская располагалась в добротном каменном доме неподалеку от берега Днестра: в таких случаях близость к воде, особенно для красильщиков и сукновалов, занятых в производстве, имеет принципиальное значение. Оставив коляску с кучером на Соборной площади, Ян спустился на пару сотен метров к дому Хаима Ткача Мураховского, во дворе которого кипела работа: мастеровыми евреями варился состав для окрашивания шерсти. Пройдя через двор, он постучал в массивную дубовую дверь, ее открыл сам хозяин мастерской, попросив у Яна немного подождать в приемной перед его конторской комнаткой, где Хаим Ткач Мураховский спешно составлял отчет о своем производстве, доходах и расходах для поветовых властей. Скучать Яну Потоцкому не пришлось: вся приемная была увешена разновеликими коврами работы самого Хаима Ткача Мураховского, на которых красовались каббалистические символы и знаки, Древо жизни или Сефирот, впоследствии нашедшее отражение в романе Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе»; однако один ковер, находившийся слева от двери в конторскую комнату хозяина, как бы прожег воображение юного магната, навсегда запечатлевшись в его еще подростково-гибком и податливом сознании: переплетенные гранатовые деревья со своими созревшими и тяжелыми пурпурными плодами, которые вот-вот растрескаются и упадут. Ян Потоцкий завороженно наслаждался художественной композицией ковра, выполненного, как и армянский Миздар, в бордово-черных и малиново-розоватых тонах, и не услышал шагов вошедшей в помещение Дины Перейра-Кордоверо…

– Здравствуй, Янек! – сказала она и, не прерывая его зачарованности, продолжила. – Этот ковер выткал дядя Хаим после того как прочитал великую книгу моего предка Моисея бен Якова Кордоверо «Пардес Римоним» или «Гранатовый сад».

Потоцкий молча повернулся и посмотрел в ее черные показавшиеся ему бордово-гранатовыми глаза, сверкающие на фоне ее бледно-мертвенных и отсвечивающих слоновой костью ланит…

– Ваше превосходительство, Иван Осипович, что случилось, дайте же, наконец, ковер, нам его завернут, – искренне недоумевал Таганов младший при молчаливом согласии Колодзейского, знавшего подобные заходы своего друга и господина.

Граф резко очнулся, поняв, что он не в Могилеве-на-Днестре, а на Кавказе в Моздоке. По-видимому, прошло паратройка минут счастливого забытья, и он тут же разжал руки, мертвой хваткой по краям вцепившиеся в ковер. Удивленные Меликсет с Ваганом молча завернули Миздар, поперек стянув жесткими веревками, и, не доверяя больше графу, передали товар Колодзейскому и Таганову младшему, которые, вежливо попрощавшись, сразу же направились вслед за Потоцким в сторону выхода из караван-сарая.

С тех пор вызревал в душе графа принявший окончательную форму гранатового яблока роман, который, как движущаяся по кругу жизнь, всегда возвращается к той же точке – гранатовой ягоде, порождающей дерево граната с десятками тысяч ягод в выспевшем плоде. Подобно тому дробятся, распадаясь на ягоды, истории и рассказы главных героев «Рукописи, найденной в Сарагосе», среди которых офицер, две обворожительные мавританки, каббалист со своей сестрой, геометр и вожак цыган. В конце концов все они оказываются родственниками, поскольку не существует уже случайностей для людей обретших друг друга в одном месте и в заранее приуроченное Провидением время. Ибо, сколь не уменьшалась бы в своем дроблении дробь, а в нашем случае, как не разветвлялись бы, переходя друг в друга, истории героев романа, все возвращается к монаде, гранатовой косточке, зерну, чтобы, основываясь на них, снова возникла иерархическая целостность и уходящий в беспредельность числовой порядок мироздания или «цветущая сложность», по выражению русского религиозного философа Константина Леонтьева. И как тут не вспомнить, размышляя о «Рукописи, найденной в Сарагосе», три последних строфы стихотворения «Путем зерна» от 1917 года выдающегося русского поэта первой половины XX столетия Владислава Ходасевича:

Так и душа моя идет путем зерна:Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.И ты, моя страна, и ты, ее народ,Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —Затем, что мудрость нам единая дана:Всему живущему идти путем зерна.