Читающий мозг в цифровом мире

Универсальные моральные законы, которыми обладает каждая культура, начинаются со сказок. Да и мы, люди, являемся в своего рода сказочниками. В своей увлекательной книге «Повествование животного: Как истории делают нас людьми» Джонатан Готтшалль с литературной точки зрения выдвигает гипотезу, что сказки помогают нашим детям и вообще всем нам «практиковать реакцию на вызовы, которые появляются, и всегда были очень важны для нашего успеха как вида». Ученый-когнитивист Стивен Пинкер также рассуждал, что истории, подобно запомнившимся ходам в бридж или шахматы, помогают нам сталкиваясь с подобными трудностями в жизни, вооружиться возможными стратегиями их решения. Именно так. Подобно тому, как романы открывают новые возможности для сопереживания и восприятия окружающего мира взрослым читающим мозгом, рассказы о детстве, сказки, как ничто другое, закладывают фундамент для изучения взглядов других людей и конечно же очень милых животных в местах, которые находятся на расстоянии многих миль, континентов или столетий.

Сопереживание поощряется каждый раз, когда Марта утешает Джорджа; каждый раз, когда милый Слон Хортон пытается помочь вылупиться тому, что явно является чьим-то яйцом; каждый раз, когда молодые девочки, мальчики или Снитчи обижаются или отвергаются, потому что они не такие, как все, независимо от того, как сильно они стараются. Сопереживание, полученное в подобных историях, расширяет мир детства и учит важнейшим человеческим ценностям: родственным связям и симпатии к другим, не таким, как они. Здесь, под поверхностью, происходит гораздо больше. В отличие от исследований нейробиологов, которые показывают возбуждение как чувств, так и познания, когда мы пытаемся понять, что чувствуют и думают другие, эмпатия – это платформа ребенка для сострадательного знания, или то, что Марта Нуссбаум назвала «сострадательным воображением». Бессмертное наследие детских историй может начинаться с простой магии, сотканной ими, но понимание «других», переданное ими, будет распространяться на всю жизнь и, если нам всем очень повезет, влиять на то, как следующее поколение будет относиться к своим собратьям на нашей общей планете. Здесь начинается нравственная лаборатория человеческого развития, которую описывает Фрэнк Хакемюльдер.

Грибы-поганки и изучение тайного языка истории

Так же как здесь начинается постижение нравственного фундамента, здесь начинается и строительство фундамента для изучения слов, которые дети никогда бы не услышали по-другому. Часто, когда родители читают сказки своему ребенку, они бессознательно заставляют новые слова практически оживать на страницах. Они рефлекторно начинают растягивать одни слова и одушевлять другие:

«Давным-давно в темном, заколдованном лесу, куда не могли проникнуть ни свет, ни одно живое существо. Именно в этом далеком предалеком лесу жила-была очень маленькая, очень робкая жаба под огромным и необыкновенным грибом-поганкой. Каждую ночь Поганка нашептывала жабе свои тайны, и каждое утро жаба рассказывала все тайны грустной принцессе, которую она напрасно любила». Ни один родитель, как правило, не произносит столько предложений, с таким количеством описательных прилагательных, предложных фраз и словосочетаний, а тем более таких слов, как «зачарованный», «давно проклятый» и «напрасный». Это тайный язык истории, который нигде больше не встречается, который начинает заклинание с этого захватывающего, длинного волшебного словосочетания «однажды в стране чудес» и продолжает развивать множество аспектов устного и письменного языка, таких как семантическое значение (где еще гриб называется поганкой?), синтаксис и даже фонологию, причем мало кто знает то, что знает каждый детский лингвист, – никто не произносит фонемы в словах так отчетливо, как когда он или она разговаривают с ребенком. Термин «материнский язык» давно используется одной из самых ярких и влиятельных детских лингвистов последних пяти десятилетий Джин Берко Глисон, которая использует его для характеристики того, как мы все преувеличиваем произношение, удлиняем слова и даже используем более высокий тон, когда говорим с маленьким ребенком. «Мы все», включая младших братьев и сестер.