ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

Надо ли говорить, что эта публикация была очень важна для Жаботинского, поскольку она стала первой в России «манифестацией внимания и сочувствия» к его делу, которой он не дождался ни от Горького, ни от прошлых своих единомышленников. Важным был для него и факт появления такой статьи на страницах влиятельной кадетской газеты. Но этим помощь и поддержка Чуковского не ограничилась. При его участии вскоре после его возвращения в Россию был подготовлен и издан русский перевод книги Паттерсона, причем в издание включены были только главы, касающиеся еврейского отряда. Книга вышла на русском языке с предисловием Чуковского и статьями Вл. Жаботинского и И. Трумпельдора.[265] Мы приводим статьи Чуковского и Жаботинского, помещенные в этой книге, полностью.

Корней Чуковский. Предисловие

I

Мы сократили эту книжку вдвое, ибо в ней было много лишнего. Автор подробно говорил о себе, о своей военной карьере, о стратегии и тактике Дарданелльской кампании, и все это, быть может, интересно, но не Обществу изучения еврейской жизни.

Нас, естественно, интересовали только те главы этой книжки, где повествуется о вольных сионских дружинах, вступивших в английскую армию для отвоевания Палестины. Таких глав оказалось четырнадцать, их мы перевели, а остальные семнадцать оставили без перевода, так как они к делу не относятся.

Автор книжки, полковник Паттерсон, командовавший этими дружинами, не еврей, а чистокровный англосакс. Он — опытный вояка, авторитетный знаток всяческих баталий, походов, осад. Где только он не изучал своего ремесла. И в Индии, и в Южной Африке, во время англо-бурской войны, и в Уганде, и в Клондайке, и в Италии. Он гостил в Вашингтоне у американского президента Рузвельта лишь для того, чтобы подробнейше исследовать конницу, артиллерию, пехоту в Западной и Восточной Америке. В Испании и во Фландрии он рачительно изучал все детали наполеоновских войн, а в Канаде нарочно проехал по реке Святого Лаврентия, чтобы осмотреть знаменитый Авраамовский форт, взятый штурмом солдатами Вольфа.

Словом, это — не дилетант военного дела, а специалист, отдавший ему всю свою жизнь. В любимой своей специальности он судья строгий и требовательный; поэтому его похвалы боевым заслугам сионистов имеют особый вес.

«Я зорко следил за моими людьми, — повторяет он не раз в своей книжке — и с удовольствием убедился, что все они, за одним исключением, вышли из испытания с честью, выказав полное пренебрежение к опасности».

Ни к кому не подольщаясь, ни перед кем не заискивая, он с солдатской прямотой отмечает все малейшие недостатки и слабости этого израильского воинства.

Откровенность его порицания вселяет доверие к его похвалам. Можно пожалеть лишь о том, что, прожив со своими солдатами такое продолжительное время, он не познакомился с ними ближе, не заинтересовался их внутренней жизнью. Впрочем, психология — не его специальность: он ведь человек боевой. Даже о таком исключительном человеке, как капитан Трумпельдор, он сказал лишь несколько торопливых (хотя и восторженных) слов. А между тем Трумпельдор — истинный герой его повести. Без Трумпельдора она сильно поблекла бы. В Англии и во Франции я слышал о Трумпельдоре от многих. Стоит упомянуть в разговоре Вольную сионскую дружину, как сейчас же назовут его имя. Он не только удивительный солдат, но и человек удивительный. Полковника, конечно, восхищают лишь его солдатские качества, его веселость под лютым огнем, его сказочная лихость, его опытность, а между тем он и в обыденной жизни так же героичен, как и в бою.

Приехав с Западного фронта в Россию, я, конечно, постарался узнать об этом человеке побольше, и изо всех писем, воспоминаний, рассказов предо мной обрисовался упрямый, упорный характер, цельная душа, монолитная, для которой желать — это значит достигнуть, которая не может исповедовать какие-нибудь идеалы и верования, не отдавая им всю себя, без остатка. Пусть мечта таких людей утопична, несбыточна, тем ревностнее они ей служат, несмотря ни на что, вопреки всему. Он из того самого теста (или, вернее, гранита), из которого делаются великаны истории.

Свою мечту о возвращении евреев в Сион Трумпельдор возлюбил еще в детстве. Чтобы сделаться мужиком Палестины, пахарем праотческой земли, он с детства закаляет себя, приучает ко всяким лишениям, спит на голом полу без подушки и, отстраняясь от детских игр, воспитывает в себе героический дух: в полночь отправляется на кладбище, режет себе до крови руку, и все это без экзальтации, а систематично, спокойно, выполняя задуманный план. Он вообще не из тех, которые кричат и суетятся. Он ровен, молчалив, не говорит о себе, и его возвышенный идеализм сказывается не в словах, а в поступках: еще в Пятигорске, подростком, он ходил по кабакам и с прелестной наивностью уговаривал крестьян бросить пьянство, за что бывал нещадно избиваем.