ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

«Поверь и поверьте все другие, — пишет Соломон Беруль отцу, — что сердце культурного студента и сердце дикого арабского прощелыги одинаково лежали там. Среди нас были всевозможнейшие представители современного общества, от окончивших университеты адвокатов, врачей, инженеров до самого низкого воришки. Короче говоря, мы были народ. Мы всегда воевали друг с другом по всем вопросам, по всем отраслям окружавшей нас жизни, но по вопросу о Палестине не было двух мнений. Мы все время друг друга ненавидели — я его за грязные руки, он меня за чистые, но одно слово „Палестина“, и мы снова старые братья — бней Исраэль[268]. Надо дожить, надо иметь счастье видеть эту картину объединения таких врагов, как мы, при одном посягательстве на имя Палестины. Я это видел и переживал. Третья и четвертая рота это был котел самых яростных распрей, вплоть до того, что один сефард подколол ножом ашкенази[269], но достаточно нам было бросить лозунг „Палестина“, и мы ушли из армии обнявшись».

Мечта о Палестине — их религия, их культ. Кроме этой мечты, у них нет ничего. Их сердца намагничены ею, как некогда сердца крестоносцев. Каждая строчка тех замечательных писем, которые я цитирую здесь, проникнута этой палестинской романтикой. Их автор — молодой офицер Вольной сионской дружины, участник экспедиции в Галлиполи. Он писал своему другу-отцу обо всем, что его волновало, а отец предоставил их мне. В них тоска по обетованной земле выразилась с удивительной силой.

«В Александрии за несколько часов до отъезда, — пишет лейтенант Беруль, — грузили на наш пароход жестянки для воды и разные приспособления для перевозки этих жестянок на мулах. При виде этих жестянок мы прямо-таки возликовали. Куда едем? Конечно, в Гаазу! Ибо где пустыня? Где нет воды? Где ее нужно подвозить на мулах? Конечно, в Палестине, в Гаазе. У всех сердце екало: Гааза, Гааза, Гааза. А когда мы приехали в Галлиполи, мои сефарды с ангельским видом спрашивали:

— Это что? Гааза, Яффа или Хайфа?»

Словом, Палестина для этих людей — центр всего мироздания; они, как лунатики, заворожены Палестиной, и стоило бы кликнуть клич, стоило бы, вместо Галлиполи, повести их в Сионскую землю, и со всего мира стеклись бы бойцы: из Америки, Италии, Швейцарии, из России, из Скандинавских стран, отовсюду. Об этом свидетельствует множество писем. Вот, напр., какое письмо получил я в июне 1915 г. от группы могилевского еврейства, после того, как в газете «Речь» была напечатана моя статья о Сионцах.

«От всего сердца просим вас написать полковнику Паттерсону, чтобы приехал к нам. Вся молодежь наша охотно поступит в его армию».

Это писано из Могилева, из Ставки! Даже там, в самом сердце российского воинства, в сгущенной русской боевой атмосфере, сидят мечтательные иностранцы и опьяняются грезами о какой-то несказанно прекрасной войне за какую-то неизреченно прекрасную землю. Они охотно умрут за Россию, но умереть за прародину — для них удесятеренное счастье.

Сидя в Могилеве, они чувствуют себя гражданами Яффы, Гаазы, Сиона!

«Для нас это не колония, а вся жизнь», — пишет о Палестине своему брату С. Беруль и требует от своих близких такой же пламенной влюбленности в нее. Отец этого горячего юноши, узнав о его вступлении в отряд, естественно, слегка заволновался — и юношу это очень задело: как смеет отец волноваться! — ведь если сын и умрет, то за Палестину! «Я понимаю еще мама, она женщина, но папа-то чего так заволновался?» — укоряет он отца в одном письме. «Признаться, мы, уходя на войну с надеждой драться за Палестину, ожидали иного от наших родителей; в частности, я ожидал иного от моего папаши. Я даже сожалел о том, что со мной нет Миши…»

Они уверены, что все им завидуют, — они искренне жалеют тех несчастных, которым не выпало на долю блаженства сразиться за Обетованную Землю!

Увы, это блаженство не выпало на долю и им. Вместо Палестины их послали в Галлиполи, и они почувствовали себя обокраденными. Весь их энтузиазм погас.

«Нас ударили обухом по голове, — пишет отцу С. Беруль. — Теперь, очевидно, не понадобилась Палестине наша кровь. Буду ждать, когда понадобится».

Теперь, после обнародования отчета официальной великобританской комиссии для исследования причин Дарданелльской неудачи, мы знаем, какая безобразная и сумбурная путаница была эта Дарданелльская кампания, и конечно она не могла вдохновлять палестинцев на какие-нибудь необыкновенные подвиги.

«Мы работаем не на себя, а на чужого хозяина!» — меланхолически писал один из них.

Но все же их работой «хозяин» остался доволен и многократно воздавал им хвалу. Когда редакция нью-йоркской газеты «День» запросила главнокомандующего десантными войсками, сэра Айана Гамильтона, хорошо ли сражается сионский отряд, главнокомандующий ответил ей так: