ЧиЖ. Чуковский и Жаботинский

В юности он находился под влиянием толстовских идей, не ел мясного, отказался от денег. Для нравственного самоусовершенствования возлагал на себя множество труднейших задач, которые и выполнял методически.

Не дожидаясь призыва в армию, он вступил в нее вольноопределяющимся и выпросился в Порт-Артур, надеясь, по окончании службы, немедленно уехать в Палестину.

Но началась война, и он совершил в Порт-Артуре столько удивительных подвигов, что его наградили всеми четырьмя Георгиями, а также (хоть он и еврей) званием зауряд-прапорщика. Там он потерял левую руку и все же, несмотря на увечье, участвовал во многих отчаянных разведках.

Покойный генерал Кондратенко знал Трумпельдора лично, восхищался его сверхъестественной храбростью и, узнав о его представлении к Георгию, прислал ему поздравительную телеграмму.

«Когда Порт-Артур сдался, — сообщает мне родственник Трумпельдора, г. Аксельбант, — Трумпельдор вместе с остальным гарнизоном попал в плен, сейчас же основал маленькую школу грамотности (для русских солдат), которая скоро разрослась в большое учебное заведение, где обучались грамоте и другим предметам сотни рядовых всех национальностей».

Преданность еврейской националистической догме не отчудила его от русских товарищей. Он чувствовал к ним братскую приязнь и, кроме школы, где учил их грамоте, создал для них там же, в плену маленький солдатский театрик, где многие из них выступали артистами, а также издавал для них небольшую газету, сотрудниками и читателями которой были они же.

Георгиевские кресты и увечье обеспечили ему маленькую пенсию, и вот по освобождении из плена он подает в отставку и, взрослый мужчина, принимается зубрить Киселева, физику Краевича, латынь. В два-три года почти самоучкой он проходит весь гимназический курс. Поступает в университет, в Петроград, и, блестяще окончив его, тотчас же спешит в Палестину осуществлять свою давнишнюю мечту: нанимается простым батраком в одну из еврейских колоний, превращается в мужика-хлебороба и работает единственной уцелевшей рукой в винограднике, в поле, в саду.

Опростился по-толстовски на прародине.

Война разрушила еврейские колонии, и колонисты, бежав из Сиона, вступили в английскую армию, надеясь, что, освободившись от турецкого ига, они, в случае победы союзников, добьются возрождения Палестины под протекторатом Англии или Франции[266].

Охваченный с детства мечтою о сионской державе, безрукий солдат только этой минуты и ждал. Пасть за Палестину ему казалось сладчайшим уделом. Он вступил в ряды британской армии — в еврейскую Сионскую дружину. Там ему сразу дали высокий чин капитана и предложили обозную службу. Это предложение вначале оскорбило его, да и всех его товарищей-евреев. Они с энтузиазмом готовились к подвигам, а их посылают в обоз! Они рады были первые ринуться в бой, за свою Обетованную Землю, а их удерживают где-то в тылу! Но им объяснили, что английский обоз не в тылу, а в самых недрах действующих войск, в самой гуще кровавых событий, — и Трумпельдор уступил, а вместе с ним и другие солдаты.[267]

II

Это нежелание оставаться в тылу очень характерно для первоначальных горячих дней молодого сионского воинства. Потом горячность этих людей поостыла, когда выяснилось, что вместо Палестины им придется все время сражаться в Галлиполи, но в ту пору самый последний сефард был охвачен боевым энтузиазмом.

Один из этих энтузиастов, лейтенант Сионского отряда Соломон Беруль, писал в ту пору своему отцу:

«В еврейском отряде Берули должны идти в строй, а не в санитары. И я, конечно, в строю».

Товарищи Трумпельдора оказались достойны его. Отец Соломона Беруля прислал мне связку его удивительных писем; в них отпечатлелся тот высокий идеалистический дух, которым были охвачены эти сионские воины.

«Надо знать, — пишет отцу С. Беруль, — что еврейский обоз был единственным на всем фронте в течение недели, что он один на себе вынес всю тяжесть продовольствия десантных войск, что он работал 24 часа в сутки и что уже в первые дни он получил благодарность от главнокомандующего. А когда через некоторое время прибыли еще обозы и главнокомандующий предложил сионцам отдохнуть, они отказались. Когда они получили вторую благодарность и вторично им предложили отдохнуть, они ответили:

— Сионский легион уедет последним».

Вот какой был тогда подъем. Этим людям шепнули одно только слово «Палестина», и слово оказалось волшебным. Мы, христиане, и не подозревали, как оно неотразимо властительно над современными еврейскими душами.

Ведь этим людям никто не обещал Палестины; им только сказали: «может быть», и этого оказалось достаточно, они бросились в лютый огонь — и студенты, и профессора, и ремесленники, и полудикая арабская чернь, — все хотели умереть за Палестину и даже не за Палестину, а за одну только мечту о Палестине, за одно только право любить ее, молитвенно верить в нее.