Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Насчет «нельзя хвастаться» помню рассказ мамы о ее родственнике, выдающемся шахматисте Немцовиче. Когда его хвалили за сплошные пятерки, мальчик говорил: «Вовсе не я так хорошо учусь — это другие мальчики почему-то плохо учатся».

Можно долго перечислять отдельные постулаты детского кодекса поведения. Полагаю, что среди них не было общественное выше личного…

По поводу этого постулата позволю себе рассказать об одной сценке, кажется, в 1970-х. Две мои бывшие закадычные подруги, незаурядные личности, Агнесса Кун и Раиса Орлова, возмущались моей неспособностью любить людей, черствостью, что ли. При том разговоре присутствовала и третья знакомая. И она сказала: «Но ведь говорят, что она до безумия любит сына». Агнесса и Раиса возмутились: «Но ведь это другая любовь — это „животная любовь“».

К разряду «животной любви» относилась и любовь между мужчиной и женщиной. Известный турецкий поэт Назым Хикмет, ставший у себя на родине «узником капитала» и спасенный советскими трудящимися, писал: «Женщин я обманывал, партию — никогда». Да что там Хикмет!.. Одного из наших собственных комсомольских поэтов Евг. Долматовского упрекали в том, что он невнимателен к родителям, на что Долматовский отвечал: «Народ спросит с поэта, хорошо ли он воспел героическую молодежь страны Советов, а не о том, был ли он хорошим сыном…»

В моем детском кодексе поведения не было ничего такого советского и героического. Не было ничего и о сексе. А ведь этого кодекса мы придерживались не только в 5–6 лет, но и в 10–12 и даже в 14–15. И это при том, что революция 1917 года перевернула и мораль, и нравы с ног на голову. При том, что по всей Москве у котлов с горячим асфальтом грелись горемыки-беспризорники в завшивленных лохмотьях, с цигарками в зубах, все равно пятнадцатилетние девчонки не рожали и не бросали младенцев в помойки.

* * *

Когда я была маленькая, я училась отнюдь не только языкам. Я училась разным жизненным правилам, которым надлежало следовать и во взрослом состоянии.

* * *

Когда я была маленькая, непрактичность была чуть ли не «фирменным знаком» интеллигенции. То и дело говорили с одобрением: «Ну конечно, его оставили в дураках — он же человек непрактичный». И люди даже хвастались непрактичностью, неприспособленностью к жизни: «Да, я живу очень плохо, ведь я человек непрактичный».

Меня это, помню, раздражало. Но много позже, в конце 1950-х — в начале 1960-х за непрактичность вступился один из первых наших диссидентов Аркадий Белинков: он считал, что Ильф и Петров оболгали интеллигенцию в лице Васисуалия Лоханкина, доведшего свою непрактичность до логического конца.

По-моему, Лоханкин здесь ни при чем: он упивается не своей непрактичностью, а своей пассивностью, ленью, нежеланием противостоять Шариковым.

Однако Васисуалий Лоханкин — это карикатура. А в жизни очень много интеллигентов, которые, на мой взгляд, прямо-таки любуются своей непрактичностью, восхищаются тем, что презирают всякую собственность, даже на бытовом уровне — от хорошей квартиры и ухоженного дачного участка до возможности повидать мир.

Вспоминая об Ахматовой, К. И. Чуковский пишет, что та «была совершенно лишена чувства собственности. Не любила и не хранила вещей и расставалась с ними удивительно легко <…> Самые эти слова „обстановка“, „уют“ и „комфорт“ были ей органически чужды».

Восхищается непрактичностью Ахматовой и дочь Чуковского, Лидия Корнеевна, сама еще более непрактичная.

Ну и что же здесь хорошего?

В своей жизни я видела массу таких «ахматовых», только без ее таланта. Они жили некрасиво, неудобно, были плохими хозяйками, матерями, женами. Шли на дурацкие компромиссы, только бы не заниматься бытом, то есть противными мелочами, ничего не дававшими ни уму ни сердцу. В противовес им вспомним Чехова — его прелестный домик под Ялтой, пустырь, который он превратил в цветущий сад. И ничего — писал гениально.

Кстати, по свидетельству очевидцев, Ахматова не любила Чехова. Жаль, что она не промолчала, сделав эту свою нелюбовь, как теперь говорят, достоянием гласности. В оправдание Ахматовой вспоминают, что Лев Толстой не любил Шекспира. Но Ахматова отнюдь не Толстой. И даже Толстого не украшает его нелюбовь к Шекспиру.

Под конец скажу, что мое плохое отношение к непрактичности и увлечение практичными людьми продолжалось очень долго. Но в старости в практичных я разочаровалась.

Практичные люди любят только себя. Даже из собственных детей умеют извлекать выгоду… Тем более, им глубоко безразличны все, кто не нужен им ни для дела, ни для престижа.

* * *