Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Моя законопослушная мама — старое немецкое воспитание — объясняла мне, девочке Люсе, что гуманная советская власть переселяет несчастных бедняков из сырых подвалов в хорошие квартиры. Но я видела совсем другое: раньше в нашем подвале держали уголь, а сейчас поселили две семьи…

В результате нескольких уплотнений родительской, далеко не роскошной квартирки из пяти комнат у нас остались две — столовая и спальня. Я до самого окончания школы спала на раскладушке в столовой, а уроки делала на обеденном столе.

А когда стала студенткой, мне выделили отдельную комнатушку — бывшую спальню, у которой отрезали перегородкой два метра из восьми для домработницы (прежнюю комнату при кухне для домработницы отобрали раньше).

Но счастье длилось недолго, максимум год. Заболел папа, выйдя на пенсию, — и как больной захотел отдельную комнату.

И мы с мамой прожили несколько лет в бывшей столовой.

На последнем или предпоследнем году пребывания в ИФЛИ я вышла замуж.

Сами понимаете, у моего первого мужа Бориса тоже не оказалось приличного жилья, куда можно было бы привести молодую жену. Муж с матерью жил где-то в районе Сухаревки, по-теперешнему в начале Проспекта Мира. В их жилище не было ни ванной комнаты, ни, по-моему, нормального сортира. И при том — печное отопление, а в результате адский холод: дуло из всех щелей в ветхих стенах этой халупы.

Тут бы маме снять нам с Борисом комнату, благо она прекрасно зарабатывала… Да и муж скоро начал свою карьеру журналиста.

Однако в данном случае сказался вполне понятный мамин комплекс: она смертельно боялась разлук — любых.

Известное тогда стихотворение: «С любимыми не расставайтесь / с любимыми не расставайтесь/ … / и каждый раз навек прощайтесь… / когда уходите на миг» — было написано прямо-таки о ней…

Выйдя замуж и уехав в Москву из Либавы (Липайи), то есть из Латвии, входившей при царизме в состав Российской империи, мама и в дурном сне не могла себе представить, что навек прощается не только со своими близкими — отцом, матерью, братом, сестрой, с обожаемым дядей Якобом, — но и со своей родиной, и со столь любимым ею Дерптским университетом — в наше время он называется Тарту, — который ей, женщине, посчастливилось закончить в царской России, и даже с «золотым» дипломом.

Не могла мама внутренне примириться с тем, что все родные оторваны от нее навсегда, что они состарились и умерли без нее.

Итак, когда я вышла замуж, решено было, чтобы не разлучаться, поменять нашу жилплощадь на другую, бóльшую, — иными словами, поменять одну коммуналку на другую. Так мы менялись дважды.

Тот обмен, о котором речь, обмен одной коммуналки в районе Арбата на коммуналку в районе Цветного бульвара, еще худшую, стал в моей жизни последним. К моему счастью, у Д. Е. благодаря его институту появилась возможность записаться в кооператив Академии наук и получить в конце 1950-х трехкомнатную квартиру. И в дальнейшем, если мы и меняли свои квартиры, то только в пределах нашего дома.

Долгие годы у нас с Д.Е была квартира по адресу ул. Дм. Ульянова, 4, корпус 2. Четырехкомнатная. По тем временам — неслыханная роскошь…

Конечно, наше благополучие на северо-западе Москвы потребовало и известных жертв. Улица Дм. Ульянова, как и весь Ленинский проспект, а так же, как и все близлежащие улицы и проспекты, считались — да и были — окраиной… На ней еще не так давно размещались лагеря для военнопленных немцев, которые строили Университет на Воробьевых горах. Попутно немцы застроили одинаковыми нарядными двухэтажными домиками для администрации и весь этот район.

Не было поблизости от нашего дома и станции метро — как теперь говорят, «в шаговой доступности». Только трамвай на улице Вавилова, и троллейбусы, и автобусы. Лишь один скоростной автобус на Ленинском проспекте (у него было мало остановок) соединял дома нашего кооператива Академия наук с центром города. Конечной остановкой этого 111-го маршрута была Площадь Революции.

Сложно было на первых порах и с продуктовыми магазинами, их было недостаточно. Казалось, что мы обитаем где-то в другой реальности, а не в старушке Москве.

Несколько удивляло в начале нашего переезда и то, что вокруг нас жили одни лишь кандидаты и доктора наук, люди с научной степенью или, как говорили тогда, «остепененные». Я, бросившая аспирантуру в первый же день войны, с непривычки чувствовала себя даже как-то неловко.

Не могла я уразуметь в ту пору, что Сталин (фундамент наших домов заложили еще при нем) задумал превратить свою столицу в нечто подобное средневековому городу, где на одной улице селились только кузнецы, а на другой только булочники… Мало ему было железного занавеса, который отделял нашу страну от Европы куда надежней, нежели крепостные стены средневековых городов…

Одним словом, я долго не понимала, что Ленинский проспект и все близлежащие улицы предназначались для людей науки, а, например, окрестности Ленинградского проспекта — для представителей свободных профессий: писателей, журналистов, художников. Были свои анклавы и у военных — один, кажется, в окрестностях Волоколамского шоссе.