Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

Данин был всего лишь на три-четыре года старше нас с мужем. Однако попал в ранней молодости в несколько другую эпоху, нежели мы. В той, иной, эпохе после окончания школы — семилетки или восьмилетки — следовало не продолжать учебу, а идти работать. Лучше всего на производстве, постоять у станка, получить соответствующую «закалку» и «повариться в рабочем котле». Даня, видимо, «поварился», но, в конце концов, поступил на физмат МГУ и одновременно увлекся литературой.

Тут началась война и, несмотря на «белый билет», Данин пошел в ополчение, а потом до конца войны воевал в рядах Красной армии. Имел среди прочих наград два ордена «Отечественной войны» — один «За освобождение Праги», второй «За победу над Германией». Демобилизовавшись, Даня занялся не точными науками, а литературоведением, стал специалистом по поэтам Серебряного века. И сразу же угодил… в космополиты. Вероятно, по той причине, что был евреем. А может, и потому, что не вписывался в монархически-черносотенный строй, который Сталин установил в СССР после победы. И, хотя Даня по молодости лет никак не мог стать, так сказать, заядлым космополитом, гонения он получил по полной программе. Ему была посвящена разгромная статья в «Правде» — а подобная публикация тогда убивала наповал. Вдобавок главным оппонентом Данина стал такой выдающийся «убийца», как Грибачев.

Много лет спустя, по-моему, уже в 1960-е, сидя в Большом зале ЦДЛ (Центрального дома литераторов), я услышала вживую речь тогда уже далеко не столь опасного Грибачева, направленную против хотя и юного, но уже известного Евтушенко — и содрогнулась: такой ненавистью и злобой дышало это выступление…

Посему могу себе представить, что приходилось терпеть Данину в те восемь лет, что прошли между первым днем мира в мае 1945 года и последним днем жизни Сталина в марте 1953 года.

Но Данин, как говорили тогда, сдюжил, однако все-таки не стал упорствовать и после смерти Сталина занялся уже не поэтами Серебряного века, а не менее благородным делом — популяризацией великих ученых и их научных открытий, начав писать толстенные книги в серии «ЖЗЛ» («Жизнь замечательных людей»).

Книги эти издавались огромными тиражами, у читателей были нарасхват. Притом служили доброму делу — особенно те, которые писал Данин. Во-первых, он, безусловно, обладал литературным талантом; во-вторых, учась на физмате МГУ, разбирался в научных проблемах и, в-третьих, писал о зарубежных гениях — об английском физике Резерфорде (1967) и о датчанине Нильсе Боре (1975). И тогдашнее черносотенное издательство «Молодая гвардия», издававшее серию «ЖЗЛ», со скрежетом зубовным терпело прославление чужеземных светочей науки — ведь по мысли открытых и скрытых сталинистов наука существовала только в России…

Но куда было деваться… от Данина и от Резерфорда с Нильсом Бором? Приходилось издавать.

Честно признаюсь, книг, вышедших в «ЖЗЛ», я не читала. Воспитанная на шедеврах таких популяризаторов науки, как Поль де Крюи, автор «Охотников за микробами», и Яков Перельман, с его «Занимательной алгеброй» и «Занимательной физикой», автор 100 книг, переведенных на 24 языка мира, я боялась, что «кирпичи» «Молодой гвардии» отобьют у меня охоту к жанру занимательной науки как таковому. Однако помню, что, когда Даня читал вслух в Доме творчества в Переделкине большие отрывки из своей будущей книги о Нильсе Боре, я слушала их с огромным интересом.

Одним словом, наш гость Даня Данин был, безусловно, человеком незаурядным, — и все это понимали. Но и муж мой тоже слыл выдающейся личностью — эдаким мудрецом и эрудитом. И отнюдь не потому, что защитил докторскую диссертацию и был профессором — его авторитет основывался на другом. Прежде всего на том, что иностранный язык (немецкий) был для него не иностранным, как для всех нас, а родным, а любая заграница — не заграница, а просто другая страна: первые 13 лет своей жизни он прожил в Берлине и там же почти закончил гимназию. Однако и это не главное, главное, что Д. Е. по своим наклонностям и складу ума был скорее западным человеком и общался с зарубежными журналистами и даже политиками как равный с равными. Эти заграничные журналисты и политики понимали его лучше и ценили больше, нежели наша родная номенклатура…

Ну а супруги Данины иностранных языков не знали и, по-моему, не сильно скорбели по этому поводу. Хотя, поездки по разным странам были в ту пору для писателей ранга Данина вполне доступны, но и он, и Туся (так мы все звали Софью Дмитриевну) были к ним равнодушны — в отличие, скажем, от писателя Нагибина, который считал каждый свой выезд за рубеж великим благом и достижением.

Однако вернемся к «Лайке», которая висела у нас в столовой.