Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

— Ну а как же ваш любимый Жутовский? Неужели и его черт попутал?

Ответ Данина меня поразил.

— Я, — сказал Данин, — сразу объяснил ему: нечего вам заниматься этой псевдоживописью, этой абстрактной мазней. Вы хороший художник, прирожденный портретист, а ваши абстрактные картины — просто дань моде. Плохой моде.

— А как же Пикассо? — тут же встрял муж. — Почему вы не запретили ему искажать реальность? Искажать человеческие лица? Ведь и он тоже умел рисовать портреты, надеюсь, не хуже вашего Жутовского.

— Пикассо последнего периода для меня не существует. Хотя ранним я восхищался, — парировал Данин…

Рефреном всех речей Данина была мысль о том, что существует одно настоящее искусство — оно может быть хорошим или плохим.

С пеной у рта превознося современное искусство от Уорхола до Комара и Меламида, я, честно говоря, совсем не была убеждена в своей правоте. И мне старые работы Пикассо нравились больше, чем новые. И для меня так называемое современное искусство имело свои временны́е пределы. Оно заканчивалось где-то на картинах доброго старого московского Музея новой западной живописи, закрытого после войны, то есть на картинах, собранных еще русскими купцами Морозовым и Щукиным… И меня не так уж восхищали работы Уорхола…

Но меня фраппировал апломб Данина и то, что он априори отвергал все, что было не по вкусу ему лично. А главное, запретительский пафос, который явственно слышался в его речах. Я понимала, что дай Данину волю, он запретил бы и выставку в Манеже — только не ругался бы и не кричал, как Хрущев, да еще, пожалуй, оставил бы висеть картины Фалька… Но то Манеж. А о Бульдозерной выставке и говорить нечего — ее бы Данин разогнал.

Словом, Данин, как все истинные марксисты и как наша родная советская власть, считал, что искусством нужно руководить, иначе оно может заблудиться и забрести не в ту степь…

И еще я понимала, что из нас всех прав один только мой муж, который к искусству никакого отношения не имел, никаким искусством не интересовался или, вернее, интересовался искусством только как отец художника…

* * *

Ну а что же «Лайка»? И что она должна была олицетворять?

Лайка — была, возможно, первым космонавтом. Однако ее перерисовали с сигаретной пачки. Что это должно было значить? Да что угодно. Например, вспомним древних: sic transit gloria mundi — так проходит мирская слава…

* * *

Судьба картины «Лайка» сложилась необычно. По глупости я подарила ее знакомой паре, уезжавшей на ПМЖ в США. Подарила в надежде, что они отдадут ее моему сыну, которого я уже не надеялась увидеть. Но знакомые «Лайку» сыну не отдали, и она много лет считалась пропавшей. Только теперь, перед самой выставкой Комара и Меламида в Москве 20 марта 2019 года, я вдруг узнала, что «Лайка» вроде бы нашлась… Видимо, она теперь у кого-то из коллекционеров живописи второй половины ХХ века.

Умных матерей не бывает

В своей «Лошадиной» книге я уже упоминала, что была одно время знакома с замечательной женщиной — Евгенией Семеновной Гинзбург.

Евгения Гинзбург, автор грандиозной книги «Крутой маршрут», поражала не только своим талантом, но и умом — и в высоком значении этого слова, и в бытовом.

Это деление человеческого разума на, так сказать, творческий ум — умение интересно мыслить — и ум, необходимый в повседневной жизни, придумала не я и не Гинзбург, а другая незаурядная женщина, пламенная коммунистка Раиса Борисовна Лерт. Сама Лерт была прекрасной журналисткой, но в быту малоприятной и довольно нелепой особой. Бог начисто лишил ее ума поведения.

Однако не о ней речь. Речь — о Евгении Гинзбург. А Евгения Гинзбург, все потеряв, пробыв восемнадцать лет в сталинских лагерях и ссылке, оплакавшая своего старшего сына — его, сироту при репрессированных родителях, увезли родственники в Ленинград, и он погиб там в годы блокады, — Евгения Гинзбург ум поведения, сиречь здравый смысл, сохранила. Вынужденная уже в зрелом возрасте начинать жизнь сначала, она не утратила желания как можно лучше устроить свой быт. Более того, не потеряла способности радоваться каждой мелочи, самым малым дарам судьбы.

И вот однажды я обнаружила в одном из очерков Евгении Семеновны такую историю.

Кончился ее лагерный срок и срок ее лагерного мужа, немца Антона Вальтера. Шли годы их бессрочной ссылки. Стало, конечно, намного легче, но все равно впереди было безрадостное существование в глухомани, вдали от друзей и близких, от какой-никакой цивилизации и привычной среды, от театров, книг, газет…

Как вдруг — о счастье! — в ссылку к матери приезжает ее младший сынок, ее Вася, Васенька. Он уже студент мединститута, будущий врач.

Совсем недавно мать даже представить себе не могла, что после стольких лет разлуки увидит своего ненаглядного сыночка, своего малыша.

(Добавим в скобках, что, когда сын еще подрастет, то станет Василием Аксеновым, известнейшим в России писателем и человеком. Но и без этих скобок, свидание с сыном — великое счастье!)

Итак, сын приехал… И что же?

Евгения Семеновна бросилась ему на шею? Заплакала от радости? Онемела от переполнявших ее чувств? Упала в обморок?