Чудеса в решете, или Веселые и невеселые побасенки из века минувшего

О жене писателя надо сказать несколько слов. Аннемари в прошлом была учительницей. Появившись в Москве с мужем, она удивила всех нас — я имею в виду не только хороших знакомых Бёлля, но и молодых редакторов из журнала «Иностранная литература», куда приходили супруги Бёлль, и вообще всех людей, которые были с писателем связаны: работников СП, секретарш, обслуживающий персонал гостиниц. Удивила прежде всего своей невзрачностью и неухоженностью, а также своей набожностью. Когда Аннемари, к примеру, приводили в какую-нибудь старинную православную церковь, эта католичка тут же бухалась на колени и читала молитву.

Коротко говоря, в наших глазах Аннемари никак не соответствовала образу современной западной женщины, который нам, советским людям, очень импонировал. Особенно по контрасту с нашими известными дамами типа Валентины Терешковой — первой женщины-космонавта. Терешкову из года в год сажали тогда во все президиумы и назначали на все посты, где она ни разу не сказала ни одного не одобренного начальством слова. Между прочим и сейчас Терешкова играет ту же роль и по тем же правилам, хотя и состарилась.

Но речь не о Терешковой, а об Аннемари.

Так вот, по контрасту с Терешковой нам очень нравились в ту пору современные, деловые женщины, особенно немки. Попытаюсь объяснить причину. После затеянной Гитлером кровавой войны и многочисленных судов по денацификации «действующих» мужчин в Западной Германии сильно поубавилось. И тут немецкие фрау взвалили на себя огромную ношу — восстанавливать разрушенную промышленность, сельское хозяйство, науку.

Только в глубокой старости, когда я увидела у себя на родине нынешних «деловых женщин», беспардонных и бессовестных хищниц, увидела их хапужество и желание всех переплюнуть — заполучить самую большую яхту и самый большой замок в самом модном месте, — я стала лучше понимать учительницу из Кельна.

Аннемари вышла замуж за Генриха Бёлля, парня из небогатой семьи, который шесть лет месил грязь своими солдатскими сапогами во многих странах Европы, лежал раненый во многих лазаретах и явился домой, на оккупированную родину, без гроша в кармане. Вдобавок не захотел приобретать какую-либо мирную профессию, дающую быстрый заработок. Он захотел… писать книги. Писать книги в Западной Германии, оккупированной союзниками. А союзники — Англия и США — запретили в ту пору немцам издавать свои произведения на родине, закрыли все их типографии. И вот некоторые молодые люди, юноши и девушки и в их числе Бёлль, засели за старые разболтанные пишущие машинки и стали сочинять рассказы и повести, можно сказать, «в никуда». А потом эти ребята, списавшись друг с другом, покупали самые дешевые билеты и съезжались где-нибудь в глухомани, самом что ни на есть дешевом городишке, в самом что ни на есть дешевом отельчике, и там читали друг другу вслух свои сочинения. Так возникла «Группа 47» (в 1947 году будущие писатели встретились в первый раз!) — «литература дня ноль».

Слава пришла к Бёллю нежданно-негаданно. Слава и все остальное, что ей сопутствует: деньги, договоры с издательствами, репортеры, приглашения читать лекции, открывать вечера, встречи, выступать на различных конференциях, собраниях, семинарах и прочих сборищах, выступать по радио, по телевидению.

В первые свои приезды в Москву Бёлль показывал мне изданные в ФРГ толстые справочники, где фиксировались по числам все его публичные выступления (справочники выходили, кажется, каждые полгода). Просматривая эти справочники, я удивлялась, как Бёллю за сутки, и при том из недели в неделю, из месяца в месяц, удавалось осилить все бесчисленные мероприятия, которые значились в его расписании.

Известность Бёлля росла прямо на глазах. Я сама тому свидетель.

Вот прилетает в Москву из ФРГ первая писательская делегация из трех человек. Во главе делегации Рудольф Хагельштанге — маститый литератор-антифашист, отмеченный почетной премией канцлера Конрада Адэнауэра. И что же? Уже у трапа самолета толпа встречающих дает понять делегации, кто в Советской России главный немецкий писатель — и что это вовсе не Хагельштанге, а Генрих Бёлль.

Генрих Бёлль в ореоле славы был великолепен. По-настоящему земной человек, но отнюдь не зазнайка, тем более не спесивец и не жадюга, а главное, не ханжа. Человек, который умел достойно радоваться и своему успеху, и своей известности. Помню его в красивом сером пальто с сигаретой во рту, а иногда и с бокалом вина, а то и со стопкой водки, и даже не с единственной стопкой. Помню, как однажды во время какой-то многолюдной прогулки на лоне природы он поскользнулся и, чтобы удержаться на ногах, полуобнял меня, а потом с лукавой улыбкой прокомментировал: «Видишь… я еще могу быть опасен как мужчина». Мы тогда посмеялись над этими словами. Что-что, а на ловеласа писатель не был похож. И вот на фоне жизнерадостного и даже веселого Бёлля казалось странным, почему у него такая невзрачная спутница жизни — еще и потому, что больше всего Аннемари боялась и не любила всего нового.