Дарвин и Гексли

А объяснялось все просто: Батлер дал очень низменное и превратное истолкование довольно сложному стечению обстоятельств. Когда вышла его книга, Дарвин просмотрел ее и послал Краузе с припиской, что она не заслуживает особого внимания. Краузе, занятый пересмотром и доделкой своего очерка, по-видимому, воспользовался при этом материалом, приведенным в «Эволюции старой и новой», но в то же время еще более резко, чем Дарвин, осудил положения, выдвинутые Батлером. Дарвин в предисловии отметил, что Краузе переработал свой очерк, но из гранок эти слова по недосмотру выпали. Теперь, поглощенный перегноем и дождевыми червями, Чарлз и не помнил, писал их или нет. Поэтому в своем ответе Батлеру он лишь подтвердил, что для нового издания текст действительно был доработан, но, поскольку таков общепринятый порядок, едва ли есть надобность специально это оговаривать. Однако он уже опоздал с объяснениями. Окончательно войдя в роль литературного Давида, бросающего вызов Голиафу науки и всему войску филистимлян, Батлер послал в «Атеней» письмо с изложением обстоятельств дела. Слог его был исполнен достоинства, только время от времени он с большим проворством и ловкостью пускал камень из пращи, злорадно отмечая «святую простоту» человека, который прибегает к принятому в научном мире порядку, дабы «украдкой очернить противника».

Последовало совещание встревоженных Дарвинов. Отвечать Батлеру или нет? Чарлз набросал два письма, но на семейном совете оба были отвергнуты. Отчаявшись, Дарвин обратился к самому королю полемистов. Гексли посоветовал хранить гробовое молчание. Батлера постигла жестокая кара. Ах, как ублажил бы его хоть самый маленький скандальчик, хотя бы два-три сердитых слова! Это жуткое, глубокое молчание бесило его до зубовного скрежета, так что в каждой следующей его книге было все больше злости на Дарвина и все меньше мыслей об эволюции. Распалясь, он пустился на такую крайность, как заигрывание со своим заклятым врагом — церковью, которой он предложил ламаркизм собственного изготовления в качестве средства уберечь от погибели душу человеческую в этот машинный век. Дарвин, по его утверждению, вышиб из вселенной мозги. Вставляя их обратно, Батлер растерял почти все серое вещество. Впрочем, на него так или иначе мало кто обращал внимания. То, что ему самому казалось бесстрашным обличением лицемерия и заблуждений, в глазах большинства викторианцев было подросту затянувшимся и малопонятным нарушением приличий.

Последние годы Дарвина были отмечены безбедным и тихим счастьем в кругу семьи, как завершающая глава доброго викторианского романа. В 1879 году некий Энтони Рич, которого судьба с диккенсовской меткостью наградила фамилией, означающей «Богач», написал, что намерен оставить почти все, чем владеет, Чарлзу и его детям. Чарлз возразил, что он и так уже состоятельный человек, но мистер Рич уперся на своем. В 1881 году, получив вдобавок большое наследство от своего брата Эразма, Чарлз опять воспротивился. Ничто не помогало. Мистер Рич не слушал никаких возражений и во что бы то ни стало желал накормить сытого — ну что же, это было вдвойне кстати: деньги к деньгам, но и наследники к наследникам, а им с Эммой удивительно везло на новую родню. Их младший сын Горас, став членом ученого совета в Кембридже, не замедлил жениться на Айде, единственной дочери лорда Фаррера, политического деятеля, питавшего большую слабость к ботанике. С лордом Фаррером Чарлз не однажды предавался рассуждениям о примулах. Ну а Эмма теперь привязалась к его дочери — своей невестке.

Приучив себя в юные годы заниматься делом, Чарлз на старости лет вновь обучался бездельничать. Ощущение спешки, неотложности его работы постепенно отступило. Отдых перестал быть постылой повинностью вдали от его возлюбленной теплицы. Он участвовал в пикниках, совершал экскурсии, даже путешествовал — и все это с заразительной веселостью школьника, которого слишком долго продержали за уроками. Дважды он заезжал бог весть в какую даль от Дауна — в Озерный край. Видно, он все же поторопился поставить крест на своей способности воспринимать прекрасное. Скалы у озера Грасмир так его покорили, что Эмма заволновалась, как бы он не переусердствовал в своих прогулках.

Последнее лето было одним из самых счастливых в его жизни. Подросли молодые Дарвины, было кому заменить стариков; подрастал малыш Бернард. Генриетте особенно запомнился один день, украшенный присутствием прелестной дамы. Этой дамой, их гостьей, была миссис Лашингтон, она играла, пела, щебетала и привела очарованного семидесятидвухлетнего мудреца в превосходнейшее расположение духа.