Дедушка, Grand-p`ere, Grandfather… Воспоминания внуков и внучек о дедушках, знаменитых и не очень, с винтажными фотографиями XIX – XX веков

«Дедушка» — какое ласковое слово! К сожалению, мало кому из моего поколения удалось общаться со своими дедами, а тем, кому и пришлось, то слишком недолго. На то было много причин — войны, годы репрессий, эмиграция. Мне повезло — я застала живыми обоих. Начну по порядку. Мой дедушка по маминой линии — Быстрыкин Леонтий Никифорович. Родился он в маленьком уездном городишке Рязанской губернии в конце теперь уже позапрошлого века. Отца своего не знал, так как он сгинул на полях сражений одной из войн конца века. Кончил три класса церковно-приходской школы и одиннадцати лет от роду (как Ванька Жуков) был отправлен в Москву в ученье, только не к сапожнику, а к портному. Не буду описывать его житье-бытье в это время, лучше Чехова все равно не смогу, но стал он настоящим мастером своего дела и даже смог купить не бог весть какую, но свою квартирку в Сокольниках. Повоевал он простым солдатом и в Первую мировую войну, будучи уже отцом троих детей. Сохранились его фотографии из Австро-Венгрии, датированные 1917 годом. Кстати, обвенчался и официально оформил свой брак с бабушкой он только после рождения третьего ребенка (моей мамы), перед уходом на фронт в 1915 году. К счастью, он вернулся живым и здоровым, а уже после Октябрьского переворота родил еще одного сына.

Семейство Быстрыкиных, 1915

11-й Гренадерский фанагорийский полк, Австрия, 1916. Дед слева

Был он в 1920 — 1930-е, как тогда говорили, кустарем-одиночкой, а на самом деле прекрасным дамским мастером. Его модели продавались через Торгсин, он шил и для театров, а частные клиентки буквально носили его на руках. Но, несмотря на это, дети кустаря испытывали некоторое поражение в правах по сравнению с детьми пролетариев. Получив минимальное образование, дед писал стихи, знал наизусть всего своего любимого Некрасова, научился играть на мандолине и гонял, будучи уже в солидном возрасте, на мотоцикле. В доме всегда собиралась молодежь, друзья мамы и ее братьев, а душой компании был, конечно, дедушка.

Нас, своих внуков, он называл «отростками», я же была его любимицей, может быть потому, что мы жили вместе. Помню его громадный портновский стол, на котором он сидит, поджав одну ногу, и шьет, а вечером мы садимся у печки, смотрим на огонь, и я слушаю его сказки. На коленях у меня сидит кошка Маркиза, и кажется, что ничего лучше быть не может.

А еще он помогал шить нам персонажей для дворового кукольного театра, представления которого мы устраивали в одном из парадных (наверно, некоторые помнят, что так в Москве назывались теперешние подъезды). Или садился на бревно под голубятней и играл на мандолине, собрав весь двор вокруг себя. Очень я любила наши с ним походы на Леснорядский рынок. Дедушка надевал светлый костюм, шляпу, брал в руку свою очень красивую трость, и с громадной корзинкой мы ходили по торговым рядам, а потом я его тащила посмотреть на глиняные кошки-копилки и, на мой взгляд, замечательные ковры на клеенках, изображающие жгучих красавцев и румяных красавиц в лодке на озере среди лебедей. Слава богу, купить эту «красоту» я его не просила.

Записываться в первый класс мы ходили вместе с дедушкой, но проводить меня в школу он уже не смог — лег в больницу, а через месяц его не стало. Болезнь свою он переносил мужественно и, поскольку был неудержимым балагуром, собирал в больничном саду около себя большую компанию и развлекал всех, как мог только он.

Дед был, в сущности, атеистом, всегда шутил: «Я ни в бога, ни в черта не верю — ангелу костюмчик сошью, и мне путь в рай обеспечен». Но за несколько дней до смерти он тайно ото всех попросил своего двоюродного брата-старообрядца принести ему крест и умер, зажав этот крест в ладони.

Другого моего дедушки не стало, когда мне было чуть больше трех лет, поэтому воспоминания о нем очень расплывчатые, но знаю я о нем много и так ясно все представляю, как будто его жизнь прошла у меня на глазах.

Покорение «железного коня»

В любимых Сокольниках, последние годы