Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

В реальных же российских условиях 1860—1870-х гг. народничество объективно противостояло самодержавию. Оно никогда не представляло себе новую Россию иначе, как страной, свободной от царизма. Под словами Лаврова: «Вампир, обрекающий русский народ на неизбежное разорение, на неизбежное голодание, на неизбежные эпидемии, на страшную медленную смерть, есть государственный строй Российской империи», – мог подписаться любой радикал России. Однако попытка постановки в каком угодно виде политических задач признавалась не только излишней, но и опасной, поскольку могла разрушить основы народного (крестьянского) быта или подменить их какими-то новыми установлениями.

Подтверждая свой вывод, народники ссылались на опыт Западной Европы, где падение монархий привело, по их словам, только к усилению эксплуатации трудящихся. Третье сословие набирало силу и в России, грозя деформировать, приспособить к своим нуждам и крестьянскую общину. При таком положении дел из-под ног народничества выбивалась его главная опора, более того, на кону стояло подлинно прогрессивное, по мнению социалистов, развитие страны.

Вера в крестьянскую революцию как именно и только социалистическую, требовала от радикалов отодвинуть политические проблемы на второй, а то и третий план и немедленно заняться работой в народе. Их пропаганда в деревне должна была привести к развитию событий по давно написанному сценарию: освобождение общины неминуемо приводит к распространению общинных порядков на все сферы жизни государства, а значит, к торжеству социальной справедливости. Поэтому вопросы борьбы за политические и гражданские права отпадали бы сами собой. При этом, как справедливо отмечают исследователи, мысли о необходимости модернизации страны никак не соединялись у народников с раздумьями о неизбежных издержках, сопровождавших революции. Сторонники радикальных теорий принципиально не желали принимать во внимание предупреждение Чернышевского о трагических последствиях социально-политических эксцессов.

К середине 1870-х гг. для «чайковцев» и членов родственных им кружков главным стал общий для всего народничества клич: «В народ! К народу!» Массовый поход радикалов в деревню – явление абсолютно уникальное не только для российского, но и для мирового общественного движения – начался практически стихийно и не имел единого организационного центра. Его начало можно связать с появлением мастерских, в которых некоторые из участников «хождения» приобретали необходимые для жизни в деревне специальности: сапожника, столяра, слесаря и т. п.

По воспоминаниям О.В. Аптекмана, типичная подобная мастерская выглядела следующим образом: «Небольшой деревянный флигель из 3 комнат с кухней на Выборгской стороне. Скудная мебель. Спартанские постели. Запах кожи, вара бьет в нос. Это сапожная мастерская. Трое молодых студентов сосредоточенно работают. Один особенно занят прилаживанием двойной толстой подметки к ботфортам. Под подошву надо спрятать паспорт и деньги – на всякий случай. У окна, согнувшись, вся ушла в работу молодая девушка. Она шьет сорочки, шаровары, кисеты для своих товарищей, собирающихся на днях идти в народ. Говорят мало, потому что некогда. Да и о чем разговаривать? Все уже решено, все ясно, как день. То же при встречах на улицах. Лаконичные вопросы: “Куда направляетесь? Куда едете?”… Крепкие рукопожатия и всякие благие пожелания».

В отличие от предшественников, «чайковцы» все-таки провели некую предварительную разведку. Кравчинский, Рогачев, Перовская, Лукашевич, Аитов и др. «пробежались» по деревням, правда, без особенного успеха. Более того, результаты этой разведки порой выглядели обескураживающе. Лукашевич и Аитов, пытавшиеся вести пропаганду во Владимирской губернии, столкнулись с тем, что крестьяне отнеслись к ним недоверчиво, отказывали в ночлеге, подозревали в воровстве и конокрадстве. Позже А. Лукашевич, проработавший несколько месяцев с плотницкой артелью на Оке, не заметил, по его словам, в результате пропаганды «никакого шевеления интеллекта» плотников. Да и от чего бы ему было начать «шевелиться»?

Еще более яркую картину отношения селян к деятельности «пропагаторов» оставил С. Кравчинский. «Идем мы с товарищем по дороге, – рассказывал он Кропоткину. – Нагоняет нас мужик на дровнях. Я стал толковать ему, что податей платить не следует, что чиновники грабят народ и что по Писанию выходит, что надо бунтовать. Мужик стегнул коня, но и мы прибавили шагу. Он погнал лошадь трусцой, но и мы побежали вслед и все время продолжали ему толковать насчет податей и бунта. Наконец, мужик пустил коня вскачь, но лошаденка была дрянная, так что мы не отставали от саней и пропагандировали крестьянина, покуда совсем не перехватило дыхания».