Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров

А Халтурина товарищи начали торопить. Особенно после того, как в последних числах января прошел слух о переселении столяров в другое помещение. К тому же Степан Николаевич осунулся, похудел, лицо пожелтело – таковы были последствия воздействия на него паров спрятанного им в своей кровати динамита. Но он упрямился, хотел действовать наверняка, требовал еще и еще взрывчатки (Желябов даже поинтересовался, не собирается ли Халтурин «пустить в распыл весь стольный град?»). Когда же в комнате столяров Зимнего дворца скопилось более двух пудов динамита, ИК приказал Халтурину: взрывать! Сделать это удалось далеко не сразу.

Наконец, 5 февраля 1880 г., подойдя к ожидавшему его Желябову, Халтурин буднично произнес: «Готово!» Почти одновременно с его словами раздался мощный грохот, зазвенели вылетевшие из окон стекла и погасли огни во всех покоях Зимнего дворца. Смотреть дальше, изображая обычных зевак, казалось опасным, и Желябов увел Халтурина на конспиративную квартиру. Подробности происшедшего во дворце подданные империи узнали из газет. 5 февраля у его величеств «имел место быть парадный обед» в честь приезда в Санкт-Петербург великого герцога, принца Александра Гессенского. Именно в ходе него «враги царя и Отечества» и попытались совершить свое «черное дело».

Радикалов вновь подвела железная дорога – поезд принца опоздал на полчаса, и эти 30 минут спасли жизнь российского императора. Надо учесть и то, что двух пудов динамита оказалось недостаточно, поскольку от комнаты столяров царскую столовую отделял целый этаж, занятый кордегардией (помещением для солдат охраны). Взрыв под столовой раздался в тот момент, когда «величество» и «высочество» встретились в Малой маршальской зале, не дойдя до комнаты охраны. Взрывом было убито 10 человек охраны и лакеев и еще 56 человек оказались ранены.

«Только во время уже разгоревшегося восстания, – писал чиновник Н. Плансон, – бывает такая паника, какая овладела всеми… По всей России все замолкли: в клубах, гостиницах, на улицах и на базарах… И как в провинции, так и в Петербурге все ждали чего-то неизвестного, но ужасного. Никто не был уверен в завтрашнем дне». По настоянию окружающих Александр II никуда не выходил и не выезжал из дворца с 5 по 19 февраля (даже не побывал на благодарственном молебне в честь его счастливого избавления от опасности, совершенного в Казанском соборе).

То ли поддавшись панике, то ли стремясь предупредить недоразумения с подписчиками, респектабельные и по-английски корректные корреспонденты лондонской «Таймс» обратились к своим читателям из Петербурга. «Мы предупреждены, – заявили они, – что 2 марта предположено взорвать три главные улицы Петербурга. Если такой дьявольский план будет выполнен, ваш корреспондент и один из его коллег, которые имеют счастье жить на упомянутых улицах, не будут иметь удовольствия сообщать вам больше сведений о русских делах на этом свете».

Пытаясь противостоять террористам, правительство обнародовало рескрипт о создании «Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Во главе ее был поставлен граф М.Т. Лорис-Меликов. На счету этого 55-летнего генерала были победы над турками на Кавказе и над чумой в Поволжье. Будучи в свое время назначенным генерал-губернатором в Харькове, он сумел нейтрализовать усилия террористов на подвластной ему территории. Не отказываясь от репрессий, он путем смягчения цензуры и обещаниями реформ привлек на свою сторону либералов, отрезав тем самым террористов от их поддержки. Похожую же тактику Лорис-Меликов попытался проводить и в масштабе всей России.

Он отправил в отставку ненавидимого обществом министра народного образования Д.А. Толстого, назначил сенатские ревизии в ряде губерний, с целью выяснения причин недовольства крестьян, смягчил цензурный режим, на словах упразднил III отделение, на деле передав его функции другим органам. М.Е. Салтыков-Щедрин, близко знавший графа, создал в романе «Благонамеренные речи» образ государственного деятеля Тебенькова – этакого двойника диктатора. «Мы так чувствительны к браздам, – цинично рассуждал Тебеньков, – что малейшее изменение в манере держать их уже ценится нами. И вот, когда я ослабил бразды, когда все почувствовали это, – вдруг началось настоящее либеральное пиршество… Литература ликует, студенты ликуют, женщины ликуют, все вообще, как сговорились, выходят на Невский с папиросами в зубах. И заметь, я ничего не дозволял, я только ничего прямо не воспрещал».